Глава 1
Северо-Восточнее Могилева.
17 августа 1812 года.
Мы возвращались на базу с настолько смешанными чувствами, что понять, какое настроение царит в отряде, было непросто. С одной стороны, мы одержали сокрушительную победу над врагом, последствия которой ещё только предстояло оценить.
И я нисколько не сомневался, что оценка окажется весьма высокой. С другой стороны, люди тяжело переживали потери. Безусловно, когда погибает товарищ, это всегда тяжело, но на войне иначе не бывает. Война — отнюдь не акт милосердия или гуманизма. Здесь смерть — госпожа и хозяйка, и с её присутствием приходится считаться каждому. Но это война — нужно смириться и жить, бороться дальше. Уныние — грех.
Подобные вещи даже не стоило объяснять людям, которые сейчас после форсирования Днепра приближались к нашей заимке в лесу неподалёку от Старой Смоленской дороги. Они всё прекрасно понимали. Многие уже были опытными воинами, повидавшими немало смертей и участвовавшими в многочисленных баталиях.
Но то ли мы слишком быстро привыкли жить своим маленьким кругом, то ли близость людей, с которыми сидишь у одного костра и делишь один котёл с едой, делала каждую потерю особенно болезненной. Казаки чуть ли не рыдали. Гусары были чернее тучи, и даже самые отчаянные весельчаки предпочитали помалкивать. Шутки иногда проскальзывали, но это был тот самый юмор, который называют смехом сквозь слёзы.
Может, если бы все раненые выжили, настроение оказалось бы несколько иным. Однако из одиннадцати человек, получивших ранения, четверо впоследствии умерли. Бои за Горки ведь продолжались ещё некоторое время, и французы нет-нет да и стреляли из какой-нибудь подворотни, словно это они защитники города, а мы — его захватчики.
Некоторые раны поначалу казались не слишком опасными, однако уже на следующий день становилось ясно, что человека не спасти. Особенно тяжело переживали гибель тех, кто ещё вчера разговаривал, шутил и строил планы на возвращение домой. Крушение надежды на жизнь товарища — оно самое болезненное.
— Господа, я сейчас скажу банальную вещь, — начал было я на очередном весьма грустном военном совете.
— Фельдфебель, изъясняйтесь проще, — махнул мне рукой Давыдов, пребывавший в каком-то меланхолическом состоянии. — Не пристало вам умничать перед офицерами.
Да я и не умничал. Напротив, немного расслабился и перестал следить за тем, что именно говорю и как выражаю свои мысли. Мне казалось, в этом обществе уже привыкли к моим странностям, а потому я мог позволить себе некоторые вольности.
— И всё же скажу: не стоит столь печалиться и горевать. Войско, отряд ваш, господин подполковник, должен быть лихим, а не печальным, — продолжил я, стараясь говорить как можно убедительнее.