Это служило ещё одним подтверждением того, что в Горках находится нечто весьма важное и ценное. Я очень рассчитывал, что ценность охраняемого объекта выражается в понятных материальных категориях. Золото, серебро, деньги, драгоценности — всё это меня вполне устроило бы. В конце концов, ради уничтожения очередного склада с сапогами и солдатскими мундирами вряд ли стоило затевать столь сложную операцию.
Держать круглосуточное охранение сразу на четырёх дорогах, задействовав для этого не менее сотни солдат из предполагаемых семисот, да ещё в местности, которая давно превратилась в устойчивый тыл армии Наполеона, — решение странное. Здесь пока почти не шалили партизаны. Или мы просто ничего об этом не знали. Но в любом случае французы явно чего-то опасались.
Карп со своими людьми быстро продвигался через высокую траву. Я наблюдал за ними, стараясь не упускать из виду ни одного движения. До дороги оставалось всё меньше, и теперь можно было различить французских часовых возле шлагбаума. Один сидел на бревне, положив ружьё рядом, второй разговаривал с крестьянином возле телеги, третий прохаживался по обочине. Остальные, по всей видимости, находились в ближайших постройках.
Наши разведчики уже сообщили, что французы охотно берут мзду за пропуск крестьянских телег. Именно поэтому люди Гриневича, которые должны были проникнуть в город и направиться к комендатуре, прихватили с собой немного серебра. Взятка, как оказалось, была универсальным средством решения вопросов не только в моём времени, но и в начале девятнадцатого века.
Карп остановил десяток в высокой траве. Бойцы начали занимать позиции, осторожно выдвигая ружья вперёд. Я видел, как один из них приподнялся на колено, другой лёг почти плашмя, а третий, выбрав небольшой просвет между кустами, долго примерялся, прежде чем окончательно устроиться. Всё происходило быстро и без лишней суеты. Молодцы, ничего не скажешь.
Я поднял руку, давая своим егерям приготовиться. Позади послышался тихий звон сбруи, кто-то успокаивающе похлопал лошадь по шее. Мой Буян переступил с ноги на ногу, мотнул головой и недовольно фыркнул, словно уже заранее выражал сомнение в разумности предстоящего предприятия. Я погладил его по холке, стараясь успокоить не столько коня, сколько самого себя.
До начала оставались считаные мгновения.
Именно сейчас, когда всё было готово, мне вдруг стало страшно. Не за себя даже, хотя умирать совершенно не хотелось. За ребят. За Карпа, который едва не утонул несколько часов назад, а теперь лежал в траве перед французским постом. За Тихона, Ефима, Ваньку, за всех тех, кого я уже привык считать своими. Ведь достаточно одному французу случайно заметить движение, поднять тревогу, и наша тщательно подготовленная операция может превратиться в самую обыкновенную мясорубку.