— Ты уже встала, — констатировал он, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота удивления, быстро растворённая в привычной уверенности. Он сделал шаг внутрь, и пространство комнаты, сжалось до размеров клетки. — Прости. Думал, что тихо веду себя.
Он приблизился, и я инстинктивно отпрянула, чувствуя, как холод кафеля впивается в оголённую спину. Его взгляд пристально остановился на самых заметных отметинах — отпечатках пальцев на бёдрах, тёмном синяке у ключицы.
— Прости за эти следы, — сказал он голосом, в котором извинение звучало как формальность, ритуал, а не истинное раскаяние. Он протянул руку, словно желая коснуться одного из них, но я дёрнулась, и он замер, его губы тронула почти невидимая улыбка. — В пылу момента... Я, пожалуй, перестарался. Давай я помогу тебе помыться. Одна ты вряд ли все увидишь.
Его слова, такие обыденные и такие чудовищно интимные в этом контексте, пронзили меня током. Помочь помыться? После всего? Это было слишком. Это стирало последние границы, превращало ночную горячечную ошибку в нечто продолжающееся, обслуживаемое, почти бытовое. Ужас и стыд слились в один комок в горле.
— Нет! — вырвалось у меня, голос звучал хрипло и неестественно громко в тишине номера. — Я... я сама. Всё в порядке.
Не дожидаясь его реакции, я рванулась вперёд, проскочив в узкий просвет между ним и дверью. Я влетела в помещение ванной и захлопнула дверь душевой, нащупав пальцами маленькую, хлипкую защёлку. Щелчок прозвучал жалко и неубедительно, но он означал хоть какую-то преграду.
Я прислонилась лбом к прохладной плитке, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Дыхание сбивалось. По ту сторону двери царила тишина. Я ждала — ждала, что он постучит, что он что-то скажет, что дверь откроется под напором его плеча.
Но вместо этого, через шум собственной крови в ушах, до меня донёсся звук. Низкий, бархатный, абсолютно уверенный в себе смех. Он был тихим, но от этого — ещё более весомым и всепонимающим. В этом смехе не было злобы. Была насмешка, лёгкая и снисходительная, над моей паникой, над моей попыткой отгородиться хлипкой защёлкой от того, что уже произошло.
Этот смех говорил больше, чем любые слова: «Беги, если хочешь. Но ты уже здесь. И ты уже моя».
Вода в душе била горячими, почти обжигающими струями, но даже она не могла смыть ощущение его взгляда на коже. Я стояла, опершись лбом о холодную кафельную стену, и пыталась дышать глубже. Через шум воды в ушах все еще звенел его смех – не злой, не насмешливый, а… довольный. Глубокий, бархатный, звук человека, который точно знает, что игра еще не окончена. Этот звук заставлял сердце бешено колотиться где-то в горле.