Но время брало своё, время отбрасывало нас всё дальше и дальше друг от друга. Вчера — единое бесконечное число, а сегодня — чужие ожесточённые незнакомцы. Я много раз слышал нелепые россказни про то, что нужно просто подождать неделю, месяц, и всё внутри начнёт восстанавливаться. Искусственный оптимизм. Возможно, через год я рассмеюсь в лицо этой вывеске и зайду выпить наш любимый «Латте». Однако в тот момент я сидел на той лавочке, и моё сердце гулкими ударами давило на рёбра. Я мечтал увидеть тебя хотя бы на несколько секунд, но в то же время боялся быть замеченным в ответ. Случись это, и мы бы начали с молчаливой агрессии. Старые обиды, мимикрия влюблённости. Но я бы нарушил правила игры: представил, будто мы очутились на съёмках фильма. Обнял бы тебя, как раньше, чтобы простоять под невидимым снегом бесконечное количество минут и чувствовать грудью удары твоего влюблённого сердца.

Жизнь после разлуки идёт медленно, тяжело, тягуче. Мои ноги по колено в вязком клее, а я пытаюсь везде успеть, пытаюсь повсюду отравить пространство своим жалким присутствием. Иногда, по бесконечным вечерам, я сидел перед монитором и бросал взгляды на стоящий рядом полупустой стакан. Затем с отвращением отворачивался от него и начинал искать выход в бесконечных строчках. И пусть мне было суждено сломать все пальцы о клавиатуру, но я пообещал себе, что выберусь из этой тёмной комнаты. Не для того, чтобы ощутить себя свободнее, а для того, чтобы иметь возможность найти такую как ты (что в принципе бы и значило освобождение, но не такое, которое ты себе постоянно представляла).

Иногда, по ночам, когда я засыпал, то видел тебя и твою улыбку. Чувствовал твои поцелуи на своём лице: сначала детские, затем взрослые. Утром мне было суждено расплачиваться за увиденное и пережитое во снах. Но я нашёл способ: сжимался, как эмбрион и вся боль куда-то разочарованно отступала.

В общем, всё это походило на весы твоей Фемиды. В моём случае она никак не могла определить, в какую же сторону склоняются чаши. Я путался в самом себе: хотел быть с тобой и ненавидел себя за это. Исписывал маниакальным почерком все блокноты твоим именем, затем рвал их на части; через двадцать минут пытался склеить разорванные испорченные листы, придав им первоначальный целостный вид. Совершая бессмысленные действия непослушными пальцами, понимая, что ничего уже не восстановить, я рвал их снова на ещё более мелкие куски. Закрыв лицо руками, я сидел на полу и стыдился собственных безмолвных стен, пристально наблюдавших за всеми этими жалкими истериками.