Пока ты ходила по улицам, я ходил по краю своих нарушенных состояний. Ты ездила в автобусах и мелькала на различных станциях метро, а я вникал в свою глубину, пытался постичь её. Погружался, захлёбывался, расставался с ритмикой своего сердца. Да что я рассказываю. Да что я рассказываю?! Ты и сама всё это слышала тысячу раз, тысяча фраз — беспокойных, неуютных, мрачных. Услышав их вновь, ты бы поморщилась, будто тебе дали проглотить горькое лекарство. После ты бы сказала: «Хватит выдумывать, слишком много идей для тебя одного».

Идей, кстати, немного. Все эти идеи приторные, плоские, больные. Жутко мне, от осознания того, что я пуст — гадко и противно одновременно.

Потом меня вышвыривало на другой край эмоций — мягких, нежных, наивных. Я уже не чувствовал себя сильным и хищным, а был лишь набором из обходительных и кротких слов. Этакий тихий и хрупкий парень, для которого весь мир погасил свой свет. Когда наступало такое состояние, я чувствовал себя беззащитным, а когда смотрел на закат и думал о твоём лице, то уже не считал это идиотизмом. Такое отсутствие убежища внутри моей головы заставляло меня совершать различные странные поступки, ощущать невиданную пустую бездну из сожаления и обречённости. Желание вернуть тебя, вернуть наши спокойные и беспокойные дни — крепкой лапой душило мои внутренности.

Как-то раз я проходил мимо нашей кафешки, которая спасала нас по вечерам от зимнего холода. Чем дольше я смотрел на вывеску этого заведения, тем сильнее ощущал недомогание. Накатила такая усталость, что я вынужден был присесть на соседнюю лавочку. Плюс ко всему, среди проходящих людей, я повсюду искал глазами твой красный пуховик. До твоего дома было метров сто пятьдесят, и будь мы магнитами с разными полюсами, я бы давно уже стоял возле знакомого мне подъезда.

Конечно, я не случайно оказался возле нашего кафе. Я появлялся возле него не единожды после того, как наше с тобой местоимение «мы» перестало существовать. Чувствуя себя особенно разбитым, я перемещал своё нутро в маршрутку и ехал целый час на другой конец города. Выходил и бесцельно блуждал мимо знакомых тебе с детства домов и дворов. После ноги сами приводили меня к тому самому кафе. Когда мы были вместе, то сидели в нём и улыбались, а твои глаза были темнее обычного; я пристально рассматривал их, теряя самого себя с глупой самоубийственной улыбкой. Когда-то мы были счастливы и сидели внутри, а потом я сидел снаружи на лавочке, несчастный и ненавидящий проклятый зимний холод.

Я приезжал туда отчасти по привычке, отчасти для того, чтобы попасть в твой подъезд и бросить письмо в почтовый ящик. Ах, кстати про письмо. Ненавижу его и всё содержимое на его листах. Знаю наизусть каждое слово, но не смог бы произнести даже единого слога из него. Моё малахольное поведение злило меня, затем шли сотни диалогов между мной и мной, а в самом конце я выбрасывал в урну бережно запечатанный конверт и шёл на обратную маршрутку. Через пару минут я сожалел, что вообще приехал на твои пустые улицы, а после, корил себя за то, что посмел злиться на это. Этим же вечером я писал новое письмо, а через пару дней снова ехал к тебе и всё повторялось заново.