Он добежал до бочки, зачерпнул студеной, желтоватой, настоявшейся на коре и листьях воде и одним махом опрокинул на себя бадью. А потом ещё одну, и еще…

И снова перед глазами воспоминание мелькнуло: лицо девичье, стан тонкий, груди налитые… Рагж! Штефан громко выругался и, не в силах совладать с тоской, охватившей душу, сунул голову в ледяную воду.

– А чего это вы, командир, с утра пораньше из теплой постельки да в студеной водичке плещетесь? – послышался ехидный голос.

Штефан стремительно вынырнул и оглянулся. Ну конечно. Гойко. Кто ещё мог подкрасться так незаметно?

– А тебе чего не спится? – вопросом на вопрос ответил он.

– Да вот, решил по окрестностям прогуляться, покумекать, что тут к чему.

– Покумекал?

– Ну, есть маленько.

– И кто она?

Штефан провел ладонями по мокрым волосам.

– Вы о ком, командир?

– Та, из-за которой ты ночами по двору бродишь.

Он прищурился и посмотрел на Гойко, наблюдая, как вспыхивают худые щеки, как ярко алеют оттопыренные уши, как заливается румянцем лицо его бывшего вестового. Штефан знал эту особенность Гойко. Тот всегда краснел вот так, чуть ли не всем телом, и парни любили дразнить его, называя даной Гойкой.

– Да есть тут одна, – не стал отпираться вестовой. – Златой кличут. Ох и красивая девка! Я бы на такой женился. Одна коса чего стоит, куда там варнийским бабам! И стать. Такая целый полк сыновей родит. Как думаете, милорд, пойдет она за меня?

Штефан усмехнулся. Молодой Гойко. Горячий, влюбчивый. Глупый…

– А чего ж не пойти? – ответил он. – Пойдет. Бабье дело такое – кто предложит, за того и выйдет. Только ты не торопись. Жениться всегда успеешь, приглядись пока, обстановку разведай, на характер посмотри-проверь. А дальше видно будет. Если не передумаешь – выделю дом в деревне, чтобы было куда молодую жену привести.

– Спасибо, командир, – Гойко покраснел еще сильнее, а потом вдруг подошел к бочке и сунул свою лохматую голову в воду.

Штефан хмыкнул. Похоже, от любовной лихорадки одно лекарство – ледяная водица.

– Ох, хорошо! – вынырнув, крикнул Гойко. – А что, милорд, ваша-то краля надолго пожаловала?

Бранимиру Гойко не жаловал. Вот как старый Берден Штефану от дома отказал, так Гойко за него и обиделся, и обиду эту на Миру перенес.

– Пока не знаю, – направляясь к дому, ответил Штефан.

Он и правда не знал. Как-то не до того было. Закружило его, затянуло в омут, всю власть зверю отдал, позволил тому натешиться. А сейчас вот отрезвление пришло. И раскаянием затопило. Особенно, когда про Илинку вспоминал. И так горько на душе делалось. И страшно. Где она сейчас? Куда подалась, в какие края? И как одна выживет? Ее ведь любой обидеть может, а она и слова в ответ не вымолвит.