Он снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах читалось что-то новое. Удивление. И — любопытство.

— Ты не боишься, — сказал он.

— Боюсь. Но злость сильнее. — Я скрестила руки на груди. — Ты разнёс мою дверь. Кто ты такой и как собираешься возмещать ущерб?

— Джон Мэддокс, — сказал он. — А ты?

— Мэйбл Торн. И ты мне должен.

Он опустил взгляд на свои руки. Потом на булочки. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.

— Денег сейчас нет. Я спустился налегке. Думал, в салуне дадут в долг. Меня там знают.

— Знают и всё равно дают в долг?

— Боятся. Дают.

Я хмыкнула.

— Значит, ты местный гроза. А платить нечем.

— Я заплачу, — сказал он твёрдо. — Завтра принесу золото. И дверь починю. Сам.

— Ты умеешь чинить двери?

— Хижину построил. Дверь смогу.

Я оглядела его с ног до головы. Огромный, заросший, в звериных шкурах. Пахнет дымом и хвоей. Обещает починить дверь. Откуда он вообще взялся, такой?

И тут я заметила, что он смотрит на булочки. Не просто смотрит — он их пожирает глазами. Его ноздри трепетали. Кадык дёрнулся.

Я вспомнила этот голод. Я сама знала его — когда в животе пусто, но ещё хуже пустота внутри. Когда еда — единственное тепло, которое ты можешь себе позволить.

— Есть хочешь? — спросила я.

— Что?

— Булочку. С корицей. Пробная партия. — Я взяла одну, самую красивую, ещё тёплую, с хрустящей сахарной корочкой, и подвинула к нему через прилавок. — Ты всё равно уже здесь и всё равно должен. Одна булочка ничего не изменит.

Он смотрел на булочку так, словно я предложила ему не выпечку, а что-то немыслимое. Затем медленно, очень медленно протянул руку.

И тут я увидела то, от чего у меня перехватило дыхание.

Его руки. Огромные ладони, покрытые мозолями и мелкими шрамами, с въевшейся под ногти грязью. Грубые, как старая кора. Но держал он булочку так, словно это было не тесто с корицей, а хрупкая драгоценность. Кончики пальцев едва касались корочки. Словно он боялся её раздавить. Словно он забыл, как обращаться с чем-то мягким и тёплым.

Он откусил. Прожевал.

И закрыл глаза.

На мгновение его лицо изменилось полностью. Исчез зверь. Исчезла дикость. Осталось что-то другое — тоска по дому, которого нет. Голод по теплу. Одиночество — такое глубокое, что от него сводило скулы.

— Ещё, — сказал он хрипло. — Пожалуйста.

Я дала ему вторую. Он съел и её — так же медленно, с тем же странным, почти молитвенным выражением на лице. Я налила кружку кофе из котелка, что стоял на печи. Он выпил, глядя на меня поверх края.

Взгляд был тяжёлым, пристальным, но не пугающим. Изучающим. Словно он пытался понять, что я за зверь такой — не боюсь, не прогоняю, кормлю.