Я замерла. Противень дрогнул в моих руках. Сердце бухнуло в груди — раз, другой — и замерло где-то в горле.

Страх пришёл сразу. Настоящий, животный страх — тот, что живёт в позвоночнике и не подчиняется рассудку. Мои мышцы напряглись сами собой. Дыхание перехватило. По спине побежал холод, а ладони стали влажными. Бежать. Бежать и не оглядываться. Крикнуть — может, кто услышит. Шериф где-то рядом, кузнец через дорогу...

Но тут я посмотрела на дверь. Вернее, на то, что от неё осталось. Щепки. Гнутые гвозди. Петли, повисшие криво. Моя дверь — которую я чинила три дня, за которую заплатила последние доллары плотнику, — лежала на полу в виде мусора.

И страх сменился яростью. Чистой, горячей, ослепляющей — такой, что перед глазами поплыли красные круги.

— Ты, — сказала я. Голос прозвучал на удивление твёрдо. — Ты, потная куча шкур. Кто, по-твоему, будет платить за это?!

Он моргнул.

Это было почти комично. Огромный, страшный, дикий — и вдруг моргает, как ребёнок, которого застукали за кражей варенья. Его брови поползли вверх, и на мгновение его лицо стало почти... растерянным.

— Это... не салун? — пророкотал он.

— Это пекарня! — рявкнула я, с грохотом ставя противень на прилавок. — Пе-кар-ня! Здесь пекут хлеб и булочки, а не наливают виски всяким бродягам, которые не умеют открывать двери по-человечески!

Он медленно, очень медленно обвёл взглядом помещение. Голые стены. Прилавок с булочками. Меня — растрёпанную, в муке с головы до ног, с кочергой, прислонённой к печи.

— Пахнет, — сказал он.

— Что?!

— Булочками. Корицей. Ванилью. — Он шумно втянул воздух, и его ноздри раздулись, как у зверя, почуявшего добычу. — И чем-то ещё... тёплым.

Я смотрела на него, всё ещё кипя, но уже замечая детали. Он не был пьян — от него не пахло спиртным. Только дымом, хвоей и потом. Он не шатался. Его взгляд, хоть и дикий, был осмысленным. А в глубине этих янтарных глаз горело что-то такое, отчего мой гнев вдруг осёкся, споткнулся.

Голод. Не по виски. Не по еде.

По чему-то другому. По чему-то, что я слишком хорошо знала сама.

— Ты вообще умеешь просить? — спросила я уже тише. — Или только рычать и крушить?

Он перевёл взгляд на щепки на полу. Его челюсть сжалась. На скулах заходили желваки. Я видела, как под рубашкой напряглись мышцы — огромные, твёрдые, как горные валуны.

— Я думал, здесь салун, — сказал он глухо. — Хотел выпить. Давно не спускался. Двери перепутал.

— Перепутал он, — фыркнула я. — Салун через три дома. Там дверь открывается наружу, а у меня внутрь. Можно было заметить, если бы ты не ломился как медведь.