Поезд уносил меня в никуда.
За окном тянулись прерии — жёлтые, выжженные солнцем, бесконечные. Я смотрела на них и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя желанной. Не полезной. Не удобной. А именно желанной — такой, от которой у мужчины перехватывает дыхание, когда она входит в комнату.
Не вспомнила.
Мне было двадцать восемь лет. Я была старой девой. Нет, не так — я была слишком для всего. Слишком крупная для модных платьев. Слишком громкая для приличного общества. Слишком сильная для женской работы и недостаточно сильная для мужской. Мои руки умели месить тесто на сто буханок, но никогда не держали мужского лица. Мои губы знали вкус корицы и ванили, но не вкус поцелуя. Моё тело — полное, пышущее здоровьем, с широкими бёдрами и тяжёлой грудью — никогда не познало мужской ласки.
— Мэйбл, ты слишком много хочешь, — говорила мать. — Такие, как мы, должны быть благодарны за то, что дают.
Что мне давали? Косые взгляды. Жалость. Иногда — предложение руки и сердца от какого-нибудь вдовца с пятью детьми, который искал не жену, а бесплатную кухарку. Я отказывала. И с каждым отказом мои шансы таяли.
Пока не пришло письмо от Клайва Бартона.
Я достала его из саквояжа — потрёпанное, зачитанное до дыр. «Нужна хозяйственная жена. Умеете печь — хорошо. Остальное не важно». Он не спрашивал про внешность. Не спрашивал про возраст. Он спрашивал про работу.
И я согласилась. Потому что в двадцать восемь лет не привередничают. Потому что я устала быть обузой.
Но где-то глубоко внутри, под слоями здравого смысла и практичности, жила другая Мэйбл. Та, что читала романы тайком от матери, спрятав книгу под фартуком. Та, что мечтала о мужчине, который посмотрит на неё не как на работницу, а как на женщину. Та, что хотела, чтобы её целовали — жадно, глубоко, до головокружения.
Я спрятала эту Мэйбл подальше. Заперла на замок вместе с девичьими мечтами и выбросила ключ.
Поезд тряхнуло. За окном вырастали горы — синие, далёкие, равнодушные. Я ехала к мужчине, которого никогда не видела, чтобы стать его женой. Не любимой. Не желанной. Просто женой.
Тук-тук. Тук-тук.
Колёса отбивали ритм, похожий на сердцебиение. Я ещё не знала, что в конце пути меня ждёт не Клайв Бартон, а совсем другой мужчина. И что моя история только начинается.
Пайн-Крик встретил меня пылью и могилой.
— Лошадь понесла, — сказал шериф, лениво жуя табак. — Ударился головой о камень. Царствие небесное. Вы, стало быть, мисс Торн?
— Мэйбл, — поправила я, глядя на него невидящими глазами.
В голове звенело. Клайв Бартон, мой последний шанс, моя соломинка, за которую я цеплялась все эти недели, лежал под свежим холмиком на местном кладбище. А я стояла посреди пыльной улицы с саквояжем в одной руке и банкой закваски в другой. Тридцать долларов в кошельке. Ни одного знакомого лица. Ни единой причины оставаться.