— И что же такое мультфильм? — поинтересовалась Эрида.
— Это роспись вроде той, что есть на вазах, только картинок тысячи, и сменяют они друг друга так быстро, что фигуры кажутся живыми. Вот как ты только что сделала с огнём, показав Марину.
— И какой же я там получилась? — Она упёрлась правой рукой в бок, а левой — в колено, нагнувшись ко мне.
— Кхе… ну… как тут сказать… весьма… похожей на саму себя…
— А чем всё кончилось? За ответ та девчонка выживет.
— Так, стоять. Безопасность команды — в обмен на правду. И её я тебе уже озвучил, а конец не расскажу ни за что, — ответил я. — Это была бы подсказка, а такого в нашем договоре нет, и ты сама первая перестала бы меня уважать, если бы я сдал тебе финал ради сиюминутной выгоды.
Мы смотрели друг на друга, не отводя глаз, пока Эрида не щёлкнула пальцами. В этот же миг на той стороне окна птица Рух дёрнулась, разжала когти и тяжело поднялась в небо, а Марина скатилась с ледяного уступа в сугроб, причём живая, судя по тому, что сразу попыталась встать. Птица сделала круг в воздухе, крикнула так, что со скал посыпался снег, и ушла на север.
— Я отозвала её не по твоей просьбе, а в счёт оплаты, так что будь добр осознать разницу, — сказала Эрида, растворяясь в воздухе Тартара. — Смертные беспокоятся только о себе, и ты не исключение… Андрей.
Своего имени я не слышал уже с неделю, и потому прозвучало оно странно.
* * *
Вечером мы сидели на краю скалы, и я наконец спросил то, что хотел спросить с первого дня: почему же её не пускают на Олимп. Спайк, за шесть дней окончательно решивший, что богиня раздора — его личная собственность, положил ей голову на колени и вздохнул.
— Была свадьба, давно, — сказала она, смотря в далёкое ничто. — Пелей женился на Фетиде, морской нимфе, и созвал на торжество всех: олимпийцев, нимф, речных богов, которые даже двух слов связать не могут… Даже Хирона позвали, Андрей, а это кентавр, наполовину конь. — Эрида погладила Спайка по голове, кажется, сама этого не заметив. — А меня нет, потому как решили, что я испорчу праздник. И я подбросила золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Три богини передрались за него, смертный принц выбрал одну из них за обещание чужой жены, из-за которой Троя потом десять лет воевала. Все помнят яблоко, но никто не вспоминает спесь трёх богинь и эгоизм смертного. Хоть бы раз боги и смертные подумали о том, что я, сея меж них раздор, использую их — и только их — слабости и гордыню.
Как говорится, был бы повод, а причина всегда найдётся. Спайк тем временем уснул и негромко захрапел.