Мы проживаем заново все моменты соединения и одновременно создаем другое будущее. Что бы ни произошло дальше, с этого мгновения мы – нечто большее. Ты победила, Ннэль. Но и я в выигрыше, отныне и навсегда.
Когда она издает низкий горловой стон, я достигаю пика. Замираю в ее тепле, ее запахе и отчетливо осознаю простую мысль. Которую не могу удержать невысказанной.
– Я люблю тебя.
***
– Это так всегда теперь будет?
Какое-то время мы лежим у камина, потом перебираемся в кровать. Простыни сперва холодные, хотя хижина уже прогрелась, но мы не обращаем на это внимание.
Ннэль лежит тихо, ее привычная колкость куда-то испарилась. Только смотрит в огонь, глаза – два темных озера.
– Не знаю. А ты бы хотела, чтобы так было всегда?
Она отвечает не сразу.
– Тоже не знаю. Это слишком…
Кер льеса кусает губы, пытаясь подобрать слова, но я и так понимаю, о чем речь. Это правда слишком. Слишком ярко, уязвимо, больно. Это не то, после чего можно остаться прежними.
Ннэль
Пушистый снег идет три дня и ложится плотным одеялом, преображая все вокруг. Эти дни мы проводим в праздном ничегонеделании, узнавая друг друга с новых сторон. Ольгерд довольно аккуратен, чувствуется привычка к походному аскетизму. Но в моменте может и тарелку на полу забыть, и полениться сполоснуть чашку. Зато сам же ворчит на меня, если я, заходя в хижину с улицы, швыряю плащ на сундук, а не вешаю на крючок.
Нашу первую бытовую ссору я буду всегда хранить в памяти. Она такая… обычная, что ли.
Вот Ольгерд ругается, что я не закрыла дверь на щеколду, когда он ушел на охоту. Вот я отвечаю, что медведи уже впали в спячку, а бобра я и сама загрызть могу, оборотень называет меня безответственной. Слово за слово, и мы уже повышаем голос, я шваркаю об пол одну из немногочисленных глиняных тарелок. Волчара смотрит недоуменно на коричневые осколки на деревянном полу, переводит взгляд на меня. Я тоже смотрю.
Изнутри поднимается смех, я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не расхохотаться в голос. В глазах двуликого обида: как я посмела осквернить драматичную драму глупым хихиканьем? Поджимает губы, хмурит брови, которые у меня тут же чешутся руки разгладить.
В итоге он тянется к столу, берет еще одну тарелку и тоже шмякает об пол. Скрещивает руки на груди, в глазах уже тоже смешинки. Вот и поговорили. В последний день в хижине нам приходится есть вдвоем из единственной оставшейся миски.
Еды в охотничьем домике достаточно, хоть она и не очень разнообразна. Сыр, который нам положили с собой, кончился слишком быстро. Есть крупа, бережно завернутая в несколько слоев холстины, немного муки, из которой волк печет пресные лепешки на чугунной сковородке, дичь, которую он приносит из коротких вылазок. Скудно, но меня устраивает. Воду берем из родника неподалеку. Засветло молча гуляем по лесу, перекусываем, потом жадно тянемся друг к другу, срываем одежду, до одури занимаемся тем, чем положено заниматься новобрачным. Связь в этом плане почти не дает передышки, поэтому пункт с прогулкой иногда пропускаем – одеваться и раздеваться туда-сюда лень.