Во-первых, к весне дрова почти у всех закончились, а захватить пару хворостин вообще нетрудно: по пути же! А в апреле вообще счастье наступило: утром они в лесу ставили по паре ведер, а вечером приносили их домой, уже заполненные березовым соком. И снова в лес бежали: чтобы сок сохранить, дров требовалось ой как много. А у нас в доме даже отдельная печка была для сока — то есть не в доме, а в отдельном бревенчатом сарае, и весь апрель эта печка вообще не гасла, так что даже баба Настя в лес за дровами ходила, и все бабы в доме, и дети, те кто уже большими считался. То есть лет так с пяти…
А «коммуналка» из дома получилась, можно сказать, почти случайно. То есть когда тот самый мифологический Фрол дом ставил, под фундамент он положил лиственничные бревна, к тому же хорошо так просмоленные. Но пилить он эти бревна не стал, и получился «фундамент» длиной в восемь саженей. Леса вокруг было много, местные власти мужикам в деревне его брать не запрещали вообще, так что сначала дом у него получился почти что обычный, пятистенок. А когда моя мать вышла замуж, ее будущий еще муж как раз сам собрался дом ставить и даже сруб, как положено, год выдержал — так что от себе не отдельную избу поставил, а «пристроил» свой сруб к уже готовому дому. Просто потому, что лиственницы в окрестностях давно уже закончились, а сосновые бревна в основании дома больше десяти лет продержаться не могли, ну а менять нижние венцы у избы — работенка не их простых. И получился в результате домик площадью под полтораста метров: «пристройка» вышла шириной не в десять метров, как весь остальной дом, а только в шесть с половиной. И в этой «пристройке» поселились… нет, не мать с мужем, а старший ее брат с женой и сыном, а мать осталась с бабой Настей в «старой» части. Где в отдельной комнате еще и второй быбынастин сын жил с женой. Так что было в доме три семьи, и каждой была своя комната и своя печка. Вот только нормальная, русская была только в той «половине», где мы жили. Собственно, мать и выбрала ее потому что в русской печи готовить было очень просто.
Еще два сына бабы Насти из деревни уехали, причем оба уехали в Богородск и там работали на кожевенном заводе. А остальные… у бабы Насти родилось одиннадцать детей, но выросло только пятеро — и она считала, что ей еще повезло. Не так, конечно, как тем же Голубевым: у тех из двенадцати десять выжило, но все же лучше, чем у ближайших соседей Смирновых, где из четырнадцати детей только двое до свадеб дожили. Впрочем, то, то дожила их дочь, и мне позволило на свет появиться — но об этом я уже совсем потом узнал.