Кроме того, у нас было стекло для окон, паршивое конечно, но было (причем официально — в собственности именно Кишкинской школы первой ступени). Не в изобилии, но на окна в классах и жилых комнатах его мы сделать могли, так что по поводу того, где такую школу строить, вариантов, собственно, других и не оставалось. Но, понятно, постановление — это дело хорошее, однако из постановления не то что школу, даже сортир в огороде не выстроить, его в этом сортире разве что на гвоздик повесить можно — но ведь в нем и гвоздика даже не было. Но с ним уже модно было «поднимать на трудовой подвиг людей» — и тетка Наталья людей подняла.

До конца февраля из Заочья вывезли весь запасенный до зимы торф, а как только температура на улице стала приближаться к нулю (то есть в самом начале апреля, когда еще снег все же не сошел) народ в деревнях и селах начал массово глину копать и лепить из нее кирпичи. Попутно дерева в лесах нарубили и даже вывезли, причем всю «деловую древесину» в Кишкино перетащили. То есть в Кишкино привезли достаточно, чтобы всю «деревяшку» в будущей школе изготовить, причем в уже «годном для работы» виде: бревна сразу везли в Ворсму, там на тарном производстве завода Ленина из них напилили брусья и доски — и вот это все в Кишкино и доставили. А большую часть все же оставили в городе: руководители всех пяти основных городских заводов совместным решением договорились для «выковырянных» новое жилье летом выстроить. То есть «типовые деревянные дома» строить собрались: бытовые свары уже всех в городе достали. В том числе и самих этих руководителей: из десяти заводских начальников (то есть директоров и главных инженеров) в своих частных домах жили только двое, а остальные как раз и получили после приезда «понаехалов» в своих квартирах классические коммуналки…

А еще «квартирный вопрос» сильно достал и всех рабочих из Кишкино: их привычную уже «зимнюю ночлежку» сделали общежитием для эвакуированных и им теперь приходилось почти каждый лень возвращаться в деревню, а рано утром снова бежать на работу. То есть часть все же оставалась в городе ночевать, на турбинном и на генераторном в заводских конторах устроили места, где можно было ночь перекантоваться — но это только в уж самом крайнем случае, так как в конторе-то даже умыться толком было негде. Мне об этом рассказал отец, когда я спросил, почему он, несмотря на то, что выматывается до предела, в Ворсме на ночь никогда не остается. И у меня родилась очень умная идея, которой я поделился с дядей Алексеем: он-то теперь был на турбинном старшим мастером и вполне мог мою идею и директору с главным инженером передать. А идея-то было исключительно простой.