На высадку отваживались лишь у одиноких небольших селений. Но и там хозяева встречали незваных гостей с оружием в руках. То же произошло в конце мая в селении Глиняной посуды. А через пять дней нас обратили в бегство в другом селении, которое мы, по этой причине, назвали Вредным.
Между тем река становилась все шире. В то время, как мы видели один из берегов, второго не различали, а путешествие все более напоминало собой крестный путь. Мы вступили в другую, еще более воинственную провинцию, и была она очень населена и вела с нами неустанную войну.
Третьего июня сорок второго года мы увидели большую реку, воды которой были «черные, как чернила». Мы назвали ее Черной рекой, и я, уже слышавший о ней, понял, что, несмотря на все сложности и тяготы, мне удалось приблизиться к своей цели. Река неслась с такой стремительностью и таким бешенством, что ее воды текли в водах другой реки струёй длиною свыше двадцати лиг, и ни та вода, ни другая не смешивались.
Седьмого июня, в праздник тела господня, мы повесили несколько пленных индейцев и спалили деревню. Спустя неделю-другую в другом месте, чтобы прогнать индейцев, засевших в одном из «бухио», мы подожгли его. В этом селении мы нашли множество стрел и копий, пропитанных неведомой смолой. И чтобы испробовать, не была ли та смола ядовита, одной индианке прокололи той стрелой руки, она осталась жива.
В середине июня, десятого числа, был открыт ещё один приток. Был она много больше того, по которому мы плыли, и ему дали имя Рио-Гранде — Большая река.
Бежали мимо бортов берега, леса, острова, реки, уплывали назад селения и провинции, племена сменялись племенами, летели долгие недели и месяцы, а реке, хоть была она давно широка, как море, конца-краю не было. Уверен, в иной раз — в редкое затишье, в особенности при взгляде на благодатные берега, моим людям верилось в близость рая. Однако вся наша жизнь — непосильный труд, постоянный голод, неустанная борьба с природой, сражения с индейцами, раны, болезни — скорее напоминала ад.
Среди нас были люди, столь уставшие от жизни и бесконечного странствования, до такой крайности дошедшие, что если б совесть им могла только позволить, они не остановились бы перед тем, чтобы остаться с индейцами. По безволию и малодушию я прекрасно догадывался, что силы их уже на исходе. И дело дошло до того, что мы и впрямь боялись какой-нибудь низости от подобных людей, однако были в моей крохотной армии и другие — истые мужи, которые не позволяли слабым впасть в грех. На веру и на силу этих людей слабые духом опирались и сносили более того, что смогли бы снести.