Во всей этой неразберихе, раненный собственным солдатом из гарнизона, губернатор Суон выжил лишь потому, что в той вылазке у него был сильный отит, болели уши, и он крайне плохо слышал заклинания цыган. Видя, как все от их слов и пассов руками начинают сходить с ума он, зажав рану рукой, подкрался к главарю табора и, замахнувшись, пробил ему спину длинным ножом, которые тогда ещё носили с собой солдаты вместо нынешних мушкетов. Прежде, чем старик испустил дух него на руках, в голове губернатора, минуя воспалённые уши, раздался страшный загробный голос. Он говорил: "Тот, кто пролил цыганскую кровь, сам умрёт в страшных муках. Он будет наказан ещё до смерти, и вся его жизнь будет состоять из хтонического ужаса".
Отец всегда замолкал на этом месте, и его взгляд испуганно, почти умоляюще перемещался на Марианну. Ему всегда чётко казалось, что проклятие старика-цыгана исполнилось: его любимая Мария мертва, а выжившая дочь - дитя с половиной сердца, и родилась с этой самой темной искрой непокорности. Она росла, и в её жилах бурлила самая что ни на есть настоящая, цыганская, дикая кровь матери, которую губернатор так и не смог до конца подчинить своей офицерской дисциплине.
Марианна напротив, обожала этот момент. Пока обычные дети плакали бы от ужаса, она допытывалась до деталей. Как именно выглядел туман? Что чувствовали люди, когда их волей управляли? Ей безумно хотелось обладать такой же силой - подчинять, ломать и властвовать, но только так, чтобы никто и никогда не смог подобраться к ней со спины.
"- Научи меня ездить верхом, отец, - в очередной раз повторила Марианна, дернув его за край тяжелого суконного камзола. Ей было всего девять, но смотрела она прямо, не мигая, темными, как грозовое небо, глазами матери.
Губернатор Суон резко отставил стакан с янтарной жидкостью. В комнате, залитой багровым закатным светом, воцарилась тяжелая тишина.
- Нет, - отрезал он стальным тоном, за которым пытался спрятать очередной приступ паники и страха при взгляде на дочь. - Твое сердце не выдержит галопа, Марианна. Врачи запретили любые нагрузки. Одно падение, один сильный испуг - и ты умрешь. Я не потеряю последнюю память о твоей матери из-за твоих капризов, - губернатор говорил прямо, даже жестоко - так не разговаривают с детьми, особенно с девочками. Любой другой ребёнок на её месте ударился бы в слёзы, но Марианна не заплакала. На её бледных губах появилась странная, совсем не детская усмешка. Она знала слабые места своего отца. Знала, как сильно он виноват перед памятью матери, и как сильно боится закрывать двери в комнаты, где сидит один.