Интересно, о чём они думали в такие минуты? Двое людей, поразительно одинаковые и такие разные, что не могли провести рядом и нескольких часов без ссоры.
Дед не принимал от неё ничего: ни подарков на Рождество, ни денег, ни предложений помощи. Мама сначала пыталась — когда окрепла финансово и появилась такая возможность, — но Альфред будто вычеркнул её из своей жизни. И вопреки всему почему‑то оставил в ней место для меня.
И вот это стало самой большой загадкой. Зачем мама, так искренне ненавидевшая эту бухту и дом, каждый год паковала мои чемоданы? Она делала это с таким уверенным видом, будто отправляла меня в летний лагерь, а не в ссылку к угрюмому старику.
Возможно, ей хотелось, чтобы мы сблизились, ведь внуков часто любят больше, чем детей. Она надеялась, что ребёнок сможет растопить айсберг между ними? Или я была белым флагом, негласным извинением за то, что она оставила родителей?
Он и так был закрытым человеком: вечно хмурился и подолгу молча смотрел на океан, курил и читал книги. Но после смерти бабушки его характер стал невыносимым. Если уж до конца быть честной, я ужасно не любила сюда приезжать.
Дом насквозь пропах мокрым деревом и плесенью — от этого запаха меня всегда тошнило, и требовалось время, чтобы к нему привыкнуть. Он ассоциировался у меня с моторной лодкой, на которой мы с дедушкой часто рассекали волны, где меня безбожно укачивало. А шум прибоя… Он и вовсе сводил меня с ума, проникал даже в сны, где я снова и снова бродила по пляжу в полном одиночестве.
В Серой Чайке не было ни одного ребёнка, кроме меня. Поначалу океан завораживал. Но уже через пару дней жутко надоедал. Строить песчаные замки в одиночестве было грустно и неинтересно. Я чувствовала себя ракушкой, выброшенной на берег — такой же ненужной. Может быть, поэтому я бережно собирала раковины, складывая в холщовый мешочек.
Развлечений было немного: старенький телевизор с двумя работающими каналами, еженедельные вылазки в магазин да цветные карандаши. Возможно, именно тогда появилась моя любовь к рисованию. Почему-то от этой мысли я улыбнулась, и неожиданно на глаза навернулись слёзы.
А ещё мне вспомнилась наша соседка Лили. Она была старой подругой бабушки и долгие годы терпела все выходки Альфреда, считая своим долгом присматривать за нами после её смерти.
По воскресеньям мы покупали ей продукты в Норт-Шоре. А в благодарность она приносила белые пушистые гортензии и рассказывала, как сильно их любила бабушка. Лили бережно ставила букет в красную вазу, без дела пылившуюся в дедовском серванте.