И сейчас, приближаясь к бухте, я почему-то чувствовала, как внутри разрастается сопротивление — будто сорняк, от которого невозможно избавиться.
Лишь добраться сюда уже было подвигом: полторы тысячи километров на самолёте, а потом несколько часов на машине по безжизненным трассам. И я оказалась к этому готова.
А всё потому, что прежняя жизнь окончательно зашла в тупик: душный офис, бесконечные отчёты и чужие прихоти, под которые приходилось подстраиваться изо дня в день. Жизнь, в которой всё было расписано на месяцы вперёд, не оставляла времени дышать, а мечты так и оставались набросками на полях блокнотов. Мне до смерти не хватало свободы. «Ты просто дура, Эмма!» — в голове звучали эти слова, каждый раз, когда я хотела уйти с очередной ненавистной работы или бросить учёбу.
Может, я и правда дура, но мне давно хотелось открыть свой магазин. И не просто лавку, а уютный уголок для художников — с деревянными полками, красками, холстами, мягкой глиной и небольшим углом у окна, где можно было бы проводить шумные мастер‑классы по лепке и рисованию. И возможно, даже устраивать небольшие выставки.
Но для старта мне нужны были деньги, а взять их оказалось негде. Банки с их условиями и процентами я даже не рассматривала — одобренной суммы едва ли хватило бы на пару месяцев аренды.
Так что единственный выход, который я видела, это продать «Чайку», как любил называть свой дом дедушка. И наконец-то начать жить собственнуой, счастливой жизнью, а не той, которую хотела для меня мама.
А ведь она в своё время поступила так же —выбрала себя и уехала из дома сразу после школы. Сама же рассказывала! Но для дедушки мамин уход стал настоящим предательством — не столько для него лично, сколько для родной бухты. Он видел, как пустеют дома, зарастают сорняком калитки, ветшают заборы, как на улицах вместо детского смеха всё чаще слышен пронзительный крик чаек да шёпот ветра на прибрежных песках. Молодёжь уезжала навсегда, и, наверное, Альфред осознавал, что они — последнее поколение, доживающее на этом побережье. Это его глубоко ранило.
С тех пор их общение превратилось в редкие звонки по большим праздникам. И, как правило, заканчивались эти разговоры всегда одинаково — штормом. Мама зажимала трубку между ухом и плечом, нервно курила и, не выдержав и пары минут, срывалась на крик.
— Упёртый осёл! — летело в пустоту, где уже раздавались короткие гудки.
А потом она неизменно замирала у окна и выкуривала несколько сигарет подряд, глядя куда‑то вдаль. В этот момент она становилась пугающе похожа на него: тот же взгляд и отстранённость.