Он нехотя протягивает огромную пятерню. Его ладонь горячая, шершавая от мозолей, она почти
полностью закрывает мою. Я вкладываю оранжевый мяч в его пальцы и накрываю его руку своей.
Мои пальцы, прохладные после кабинета, заставляют его вздрогнуть.
— Сжимайте, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Медленно. Чувствуете, как напрягается
предплечье?
Он сжимает, и под моей ладонью перекатываются его жёсткие сухожилия. Нас разделяет пара
сантиметров, и я вижу каждую золотистую искорку в его зрачках. Между нами начинает искрить —
и это не статическое электричество от резинового мата. Это чистая, концентрированная
враждебность, смешанная с чем-то густым и горячим.
— Ещё раз, — безжалостно требую я. — Сильнее!
— Ты дразнишь меня, Барби? — выдыхает он, и меня касается его мятное дыхание. — Садишься
так близко, трогаешь… Думаешь, не вижу, как ты на меня смотришь?
— Я всегда так смотрю на пациента с нарушением проводимости, — я нарочито медленно провожу
пальцем по его запястью, там, где бьётся пульс. — Если он ведёт себя как капризный
мальчишка.
Его пальцы на мяче сжимаются так, что латекс жалобно попискивает.
— Мальчишка, значит? — его голос падает до опасного шёпота. — Хочешь проверить, на что
способен этот мальчишка, Варя?
— Хочу, чтобы этот мальчишка сделал ещё десять повторений, — я не отвожу взгляда, хотя
внутри всё дрожит от самоуверенного напора этого самца. — А потом мы перейдём к подъёму
стопы. И вы будете делать это до тех пор, пока я не увижу прогресс. Или пока вы не попросите
пощады.
— Я никогда не прошу пощады, — Воронов делает рывок вперёд, сокращая между нами дистанцию.
Его лицо теперь в сантиметре от моего, и я отчётливо вижу мелкие капельки пота над его
верхней губой.
— Вот и отлично, — я улыбаюсь, хотя моё дыхание сбивается. — Значит, переходим к шведской
стенке. Семён! Помоги пациенту занять позицию.
Резко встаю, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мои бёдра обтянуты тонким хлопком
халата, и я кожей чувствую, как Воронов сверлит меня взглядом, когда Семён помогает ему
перебраться к снаряду.
Следующий час превращается в изысканную пытку для нас обоих. Я стою за спиной генерала,
придерживая за талию, когда он пытается удержать равновесие, ухватившись за деревянную
перекладину. Вдыхаю ароматы лака и мела, а мои ладони горят от прикосновения к бёдрам
мужчины — твёрдым, как гранитные глыбы.
— Выше колено, Воронов! — громко приказываю, преодолевая гул в собственных ушах. — Не
жалейте себя!
— Да ты садистка, Белова! — хрипит он, и я вижу, как от напряжения у него на лбу вздувается
вена.
Генерал пахнет солью и звериным упрямством. Каждое его движение — это борьба. Каждое моё