Туман на секунду замолчал, посмотрел на свою левую руку.
— Я не ожидал такой подляны от твоего отца.
Отце и правда мог ударить. У него были такие вспышки. Я помнил, как он однажды кинулся на мужика возле гаража, потому что посмотрел не так на него, потом ещё неделю ходил с разбитой костяшкой и всем рассказывал, что тот сам виноват. Тогда мне это нравилось. Батя никого не боится. Для пацана хороший повод гордиться.
Туман продолжил уже тише:
— Сейчас я бы, может, развернулся и ушёл. Мне почти семьдесят, мне вообще многое сейчас проще. В девяносто втором я уйти уже не мог. Рядом стояли мои ребята. Они смотрели. Понимаешь? Тогда такое не прощали. Один человек ударил тебя и остался жить спокойно — завтра другой решил, что тоже можно. Потом третий. А у тебя люди, деньги, чужие долги, свои обязательства. В девяностые всё держалось на том, что про тебя думали. Михаил полез с кулаками, я вытащил ствол и выстрелил.
У меня перед глазами появился отец. Ему сорок семь. Он прёт на Тумана с кулаками.
— Я мог уйти после первого выстрела, — продолжал Туман. — Вот тут уже был мой косяк. С самого начала мой. Я приехал решать вопрос с долгом, а получил труп должника в квартире и двоих свидетелей — жену и девочку. Оставить их означало сесть, сам бы я сел, но пацаны причём? Они не виноваты. Тогда такие вещи решали сразу. Я не стал перекладывать на пацанов. Раз мой косяк — мне его и закрывать. Галину убил я. Твою сестру тоже.
Я почувствовал, как ноги стали мягкими. Я повис на руках. Плечи рвануло вверх, из горла вырвался короткий звук. Я быстро нашёл носками пол и поднялся обратно.
Туман дождался, пока я успокоюсь.
— Татьяна стояла возле комнаты. Плакала, просила её не убивать. Рядом лежала твоя мать с простреленной головой. Я сказал твоей сестрёнке, что это не больно и погладил её по головке. У неё были светлые редкие волосёнки. Сколько ей лет было? Восемь? Потом я просто сказал, что пора ей на небеса к отцу и мамке. И выстрелил в лоб. Пуля ведь когда в череп заходит, интересно за этим наблюдать. Я наблюдал, и, может тебе это будет нерадостно слышать, не наслаждался моментом, я ведь не маньяк. Я просто делал свою работу, которая пришла с обстоятельствами. И сразу тебе отвечу на вопрос, который ты, скорее всего, таскал в себе все эти годы. Нет, она мне не снилась. Ни разу. Ни через неделю, ни через десять лет. И сейчас не снится. Я не просыпался ночью с её лицом перед глазами, не ходил в церковь каяться, не пил из-за неё. Ничего такого.
Танька сама полезла в голову. Сидит на полу возле телевизора, карандаши вокруг, рисует дом. Всегда один и тот же: квадрат, крыша треугольником, два окна, труба и солнце в углу. Солнце обязательно с рожицей. Я как-то спросил, на хрена ему глаза. Танька даже удивилась вопросу: а как оно тогда увидит, куда светить? Мне тогда смешно стало. Сейчас вот вспомнилось. Из всей жизни — эта мелочь.