Я не ответила. Он заметил. Но не сказал ничего.
Запись третья. Дом
Его дом - не дом. Это крепость. Три этажа, высокие заборы, камеры в каждом углу. Внутри - минимализм, дорогие материалы, ни одной лишней вещи. Всё на своих местах. Всё под контролем. Как и я.
Он провёл меня по коридорам, не отпуская моей руки. Его рука была тёплой. Моя - ледяной.
- Это твоя комната, - сказал он, открывая дверь в спальню. - Точнее, наша.
Наша. Слово ударило меня под дых.
Спальня была огромной. Кровать - королевских размеров. Окна - от пола до потолка, но с решётками. Я подошла, коснулась стекла. Холодное.
- Не пытайся, - сказал он за спиной. - Они не открываются.
Я обернулась. Он стоял в дверях, скрестив руки. Наблюдал. Изучал. Как будто ждал, когда я сломаюсь.
- Я не понимаю, - прошептала я. - Зачем тебе это? Зачем я?
Он подошёл. Медленно. Взял моё лицо в ладони. Большие пальцы прошлись по скулам. Нежно. Почти ласково.
- Потому что ты - моя, - сказал он. - Ты была моей с того момента, как я увидел тебя. И я буду хранить тебя. Даже от тебя самой.
Он поцеловал меня в лоб. Как отец. Как палач.
- Ужин в восемь. Надень что-нибудь красивое. Я хочу смотреть на тебя.
И вышел. Дверь закрылась. Я услышала щелчок замка. Снаружи.
Запись четвёртая. Ужин
Комната пахла остывшим воском и его одеколоном - терпким, с ноткой горького миндаля. Я лежала на смятых шелковых простынях, чувствуя, как прохладная ткань липнет к вспотевшей спине. За окном шумел дождь, но здесь, в полумраке спальни, было тихо. Слишком тихо.
Он вошел без стука. Я не обернулась - знала, что это он, по тому, как изменился воздух в комнате. Стало тяжелее, будто кто-то выкачал весь кислород и заменил его густым, тягучим напряжением.
- Ты не спишь, - голос низкий, с хрипотцой, от которой у меня сводило скулы.
- Не могу, - ответила я, глядя на стену. - Ты всегда возвращаешься так поздно.
Он подошел к кровати. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом. Он не лег рядом - сел, опершись руками по обе стороны от моего тела, заключая меня в клетку из своих рук. Запах миндаля стал невыносимым. Я наконец повернула голову.
Его глаза - темные, как омут, в котором топятся души - смотрели на меня без тени улыбки. Он был красив той неправильной, пугающей красотой, от которой хочется бежать, но ноги прирастают к полу. На скуле - свежая ссадина. Кровь запеклась, но он не обращал на нее внимания.
- Ты дрожишь, - заметил он, проводя костяшкой пальца по моей щеке. Медленно. Властно. - Боишься меня?
Я должна была соврать. Сказать «нет», улыбнуться, оттолкнуть. Но с ним ложь была бесполезна. Он чувствовал страх, как хищник чувствует кровь.