— Эмир Иерусалима даст за меня выкуп! — сказал он, протягивая свою саблю предводителю конников.
Тот сделал знак, и один из всадников забрал саблю. Сам же предводитель вытер окровавленный меч о гриву коня, бросил его в ножны. Затем снял с головы шлем с забралом. Оказалось, что рыцарь совсем молод — юноша с нежным пушком на щеках. Спрыгнув с коня, он подошел к Роджеру, которого поддерживали с двух сторон Иоаким и Козма, поклонился.
— Я Рено, оруженосец покойного барона д’Азни. Баронесса, моя госпожа, будет рада видеть тебя, рыцарь, и твоих спутников в своем замке.
— Где мой конь? — прохрипел Роджер, невидящим взором глядя сквозь юного рыцаря. — Где сумка? Принесите! Раны Господни! Как больно…
Он пошатнулся и стал сползать на дорогу…
10.
Пленные сарацины и воины Рено до темноты растаскивали завалы из мертвых тел и конских трупов, собирали оружие, сгоняли в табун уцелевших лошадей. Сносили раненых. Только к концу этой тяжкой работы пришло осознание размеров резни, случившейся в Масличном ущелье. Из франков, примкнувших к Роджеру в греческом селении, пали почти все; уцелели только Гуго и Бруно. Погибли трое из семерых туркополов (один скончался от ран). Из сотни Ярукташа чуть более десятка попали в плен, еще столько лежали ранеными, двое или трое, воспользовавшись суматохой, успели убежать. Никто их не преследовал — было не до того. Остальные сарацины лежали недвижимо на холодных камнях, скорчившись или вытянувшись во всю длину тела, лицом вниз или обратив неподвижный взор к усыпавшим небо равнодушным звездам.
Козма, еще не остыв от битвы, занялся ранеными. Сначала осмотрел Роджера. Ему стоило большого труда заставить рыцаря отложить тяжелую седельную сумку, которую принесли туркополы, и снять одежду. Роджер уступил только после долгих уговоров, но и после них лежал, сжимая правой рукой поклажу. С него осторожно, предварительно обломав древки стрел, стащили панцирь и кольчугу, затем мокрые от крови полукафтан и рубашку. Большинство ран на теле рыцаря оказались неопасными — стрелы, попадая в промежутки между стальными пластинами панциря, теряли силу и входили в тело неглубоко. Но Роджер потерял много крови. Одна стрела, войдя в слабое место панциря, едва не стала роковой — вонзилась меж ребер почти на длину острия. Вытащить ее рывком Козма не решился: помнил про обломок наконечника, погубивший руку Ги. Сунув в зубы Роджера рукоять его же кинжала-мизекордии, Козма достал короткий нож с толстым лезвием, резким ударом всадил его между ребер рыцаря, рядом с наконечником. Следивший за его действиями Сеиф, охнул и покачал головой. Козма нажал на рукоять ножа, раздвигая затрещавшие ребра (Рождер замычал и задергался), и только затем осторожно вытащил левой рукой ослабший в ране наконечник.