— Трухлявый предок? — Он поднял бровь. — Это ты так говоришь о моём прадеде?
— Я говорю о твоём прадеде то, что он заслуживает.
— Он был героем войны.
— Он был трухлявым предком.
Герцог смотрел на меня. Долго. И в его глазах что-то менялось. Медленно. Как лёд, который начинает таять. Или как хищник, который наконец нашёл дичь.
— Ты не боишься меня, — сказал он.
— А должна?
— Все боятся.
— Ну, значит, я не все.
Он шагнул вперёд. Близко. Очень близко. Так, что я почувствовала запах его одеколона — хвойный, сдержанный. Так, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.
— Вроде смелая, а трясёшься, — сказал он.
— Я не трясусь, — соврала я.
— Трясёшься.
— Ты меня нервируешь. Чего пришёл?
Он усмехнулся. Мрачно. Без веселья. И в этот момент его рука — я даже не заметила, как он её поднял, — коснулась моего плеча. Того самого, которое было голым, потому что платье съехало.
Я замерла.
— Платье съехало, — сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Ты знала?
— Знала.
— И не поправила?
— Не успела. Ты ворвался как невоспитанный варвар..
Он молчал. Смотрел на моё плечо. На кожу, которая была открыта. На шнурок, который всё ещё висел на моих пальцах.
— Повернись, — сказал он.
— Что?
— Повернись. Я застегну.
Я опешила.
— Я сама.
— Ты не можешь.
— Могу!
— Не можешь. — Он взял шнурок из моих рук. — Повернись.
Я хотела сказать ему, чтобы шёл он куда подальше. Но вместо этого почему-то повернулась.
Он стоял позади меня. Близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание на затылке. Чувствовала, как его пальцы касаются шнуровки. Медленно, как будто он боялся сломать. Я невольно дёрнулась от напряжения.
— Не дёргайся, — сказал он.
— Я не дёргаюсь.
— Дёргаешься.
— Это ты дышишь мне в шею.
— Я не дышу.
— Дышишь. Я чувствую.
Пауза.
— Это не дыхание, — сказал он. — Это вздох раздражения.
— Оно у тебя горячее.
Он замер. Пальцы остановились на шнуровке. Я почувствовала, как он напрягся. Как его дыхание сбилось. Как что-то изменилось в воздухе между нами.
Потом он резко дёрнул шнурок. Сильнее, чем нужно. Платье стянулось, сжав меня как гусеницу.
— Готово, — сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным. — Можешь идти.
Я обернулась. Он стоял в двух шагах. Смотрел на меня задумчиво, будто бы переваливал что-то в мяслях. О чём он вообще может думать? Какая я злодейка, заманившая его к себе, чтобы шнуровать меня?
— Спасибо, — сказала я. — Наверное.
— Не за что. — Он помолчал. — И не выходи из дома. Я проверю, куда ты собиралась.
— Не проверяй.
— Проверю.
— Это моё личное дело.
Его взгляд вдруг стал строгим, как у контролирующего родителя.