— Какие мы… — улыбнулся Рэд. И от этой улыбки у меня мурашки по коже пошли. — Где мои «Лисы»?
— В рюкзаке, — тут же кивнул я.
— Уложишься в десять минут, — кивнул Рэд на голоком. — Поговорим.
— Ты серьезно, паря? Девять, пятьдесят девять?
Я лежал в центре голокома. В луже собственного пота. Лежал целую вечность. Может быть две. Дыхание никак не хотело приходить в норму. Я считал свое тело достаточно тренированным. Но это было вечность назад. Или две.
— Ты сказал уложиться в десять. Я уложился. Какие претензии?
— Да, паря. Чую, навоюем мы с тобой. Поднимайся. Ужин готов.
Ужин? В животе заурчало. Который час? Я нехотя встал, подобрал «Лисов» и поплелся к двери. Рэда нигде не было. Но вскоре он вернулся и повел меня за собой. Короткий коридор оканчивался непримечательной дверью с потертой табличкой «Раздевалка М». Мне всучили полотенце и отправили дальше.
Это место ничем не напоминало то, что я видел раньше в башне. Низкие деревянные скамеечки, да старые железные шкафчики. Я прошел раздевалку насквозь и зашел в душевую. Побитый кафель и ряды одинаковых кабинок. Долго пытался включить воду. Оказывается, надо было крутить какие-то вентили, как в старых фильмах. Ни одного сенсора на всю душевую.
Рэда я нашел в столовой в глубине помещений. Старик разливал нам суп по тарелкам. Я молча сел на свободное место. Мне пододвинули тарелку с самым обычным борщом. И большой ломоть мягкого черного хлеба. Старик достал сметану. Не в пластиковой упаковке, а в обычной стеклянной банке. Без этикеток, рекламных слоганов и тысяч маленьких буковок за черными звездочками. Кажется, я в жизни ничего вкуснее не ел. Вообще казалось, что я впервые в жизни по-настоящему что-то ем. Даже в Роркхе еда не казалась настолько настоящей. Как бы смешно это ни звучало.
Потом на стол поставили большой деревянный поднос с порезанными овощами. А передо мной оказалось блюдо с куском жареного мяса. Ни изысканных специй, ни нежной подливы. Просто ломоть мяса с хрустящей корочкой. От него пахло копотью и кровью. И это было прекрасно. Я готов каждый день проходить через ад в голокоме, если меня будут так кормить.
Убрав все со стола, Старик принес три чашки и разлил что-то из железного чайника. Рэд взял свою, кивнул на мою и мотнул плечом. Я встал из-за стола и последовал за ним. Попутно матерясь про себя. Старый, как называл его Рэд, налил чай до самых краев. А кружки без ручек. А ручки трясутся. Мои, в смысле. До сих пор не могу отойти от голокома. Я шел, матерился и периодически поливал себя горячим чаем. Но чашку не отпустил.