Утром, когда отец, уже поев, надевал галстук перед зеркалом, Витька подошёл к нему и попросил:

— Пап, пошли к тебе в кабинет. У меня буквально на пару минут к тебе вопрос есть.

— Это точно до вечера не потерпит? — нахмурился отец, посмотрев на часы.

— Нет, папа, не потерпит, — нетерпеливо сказал Витька, один в один как он нахмурив брови.

Отец, улыбнувшись при виде фамильного жеста, покорился и пошёл вслед за ним в свой кабинет.

— Ну что там у тебя, сын? — спросил он нетерпеливо, когда они оба сели на диван.

— Короче, отец, я подумал и решил. Ты же очень хочешь, верно, чтобы я в МГИМО учился? Я знаю, ты ещё в прошлом году меня уговаривал перевестись. И Громыко, начальник твой, насколько я понял из вчерашнего разговора, хочет того же. Может быть, давай тогда так договоримся: ты как-то повлияешь на министра, чтобы он отцепился от Павла Ивлева, не портил ему жизнь, а я тогда переведусь в МГИМО учиться.

Лицо кадрового дипломата, когда он это услышал, подвело отца. Его обычная маска дала трещину. Витька подумал, что вот сейчас, наверное, тот редкий случай, когда его могущественный отец выглядит как обычный человек. Сидит растерянный — явно не ожидал от него подобного предложения услышать.

— Но ты же понимаешь, что ты не сможешь перевестись на третий курс МГИМО с третьего курса МГУ? Ты кучу профильных предметов пропустил, и два языка тебе нужно, а не один. Тебя только на второй курс можно будет перевести. И сразу же репетитора брать по второму языку, ты же уже на два месяца от других студентов по нему отстанешь…

— Да, отец, понимаю. Как скажешь, так и будет. Второй курс, значит, второй курс. Только моего друга выручи…

— Хотя всё же вся эта ситуация меня в любом случае смущает, — нахмурился отец. — Я так понял, что ты хочешь собой пожертвовать ради товарища? Отправляешься в МГИМО, как на каторгу, как декабристы в Сибирь ехали. А МГИМО — это вовсе не каторга. Это, возможно, самый престижный университет в СССР, и такое отношение к учебе там недопустимо.

Витька хмыкнул и посмотрел на отца так, словно это было само собой разумеющейся вещью. Мол, а зачем ты вообще об этом спрашиваешь?

— Ну и дела, — усмехнулся отец. — Скажи кому-нибудь, что молодой парень в МГИМО отправляется, как на каторгу… Никто ж не поверит… Все туда рвутся учиться, только далеко не у всех получается туда поступить. Впрочем, мы можем с тобой сыграть в эту игру, но только при одном условии. Сам понимаешь, за министра я ничего решать не могу. Всё, что я могу сделать, это попытаться смягчить участь Ивлева. Но полностью оградить его от последствий его опрометчивого решения, зная строгость Андрея Андреевича, прости, невозможно.