— Простите, миледи, самбуны — это низкая кухня, — высокий мужчина в шитой золотом ливрее надеялся меня смутить.

— Низкая, значит — вкусная? Обильная? Сытная? Господа, а не зажрались ли вы, делая вид, что вам нравятся вот эти кислые лепестки из мальков, пресный паштет из жуков, костлявые птички и сухие чешуйки с хвоста крысюков? Или вы воображаете, что жрете кредиты?

— Нанни, ты пьяна! — Подскочила мамаша.

— Мама, да ни в одном глазу! — не объяснять же, что меня несет от волнения? — Господа, кто из вас ел милийскую лапшу? Лапшу с черными древесными грибами, яйцом, жемчужным горошком и прениксами? С кисло-сладким соусом?

— Я ел! — Осанистый мужчина в середине стола встал одернул мундир и подкрутил усы. — Никакое фрикасе из улиток и рядом не стояло!

— Вот! В подвале торгового центра можно наесться от пуза за два кредита. А тут — остаться голодной за двести! Это бесчестно, господа! Это… возмутительно! Это негуманно, в конце концов!

Вокруг меня зажужжали репортерские дроны. Писаки спешно строчили сенсацию века. Ниневия Одаль обличает роскошь и звездный стиль жизни! Спешите видеть!

— Что за бред? — начальник полицейского участка отбросил газеты в угол. — Дура и шлюха ратует за умеренность, созидание, справедливость и равные возможности?

— Лозунги хорошие, — подал плечами подчиненный. — Людям очень нравятся.

— Какой секретарь, такие и лозунги, — начальник сделал нетерпеливый жест кистью. — Не сама же она это придумала! Выяснили, что за клоуны приехали вместе с ней?

— Конечно. — На стол легла папка. — Мертвецы, нэр. Погибшие два месяца назад. Живых там, согласно отчетам, не осталось. Астероид законсервирован ввиду полной выработки.

Начальник смерил шутника тяжелым взглядом и брезгливо достал лист пластика.

— Образование, здравоохранение? Социальная справедливость? Она знает такие слова?

Подчиненный хмыкнул.

— Она подала иск в городской суд Селестри. Иск принят к производству.

— Пф-ф, кто-то наступил ее химере на лапку? Дело на сто кредитов?

— Нет. Убийство восьми сотен рабочих и оставление в опасности полутора сотен каторжников, на разрушенном добывающем астероиде без помощи. Целая полоса во вчерашней газете.

— М-мать! Дай сюда! — начальник схватил папку.

— Нанни! Нанни! — кто-то тихонько звал меня, мешая досмотреть крайне увлекательный сон.

— М-м-м? — просыпаться быстро и вскакивать еще быстрее было приютской привычкой. Не успеешь — не умоешься, и твою булку сожрут те, кто был шустрее. Я села и моргнула. Пижама, очень закрытая и приличная, позволяла не стесняться ни папы, ни мамы, ни журналистов, если просочатся. Любовнику бы, наверное, не понравилось, но что я понимала в любовниках? Ровным счетом ничего.