Конец июля выдался изнуряюще, почти удушающе жарким. К полудню воздух во дворе государственного приюта «Оук-Хилл» окончательно застыл, превратившись в плотное марево, пропитанное едким запахом разогретого асфальта, сухой пыли и скошенной, уже успевшей пожелтеть травы. Старое кирпичное здание мрачной викторианской постройки отбрасывало короткую тень, в которой вяло спасались от зноя старшие дети. Но пятилетний Лиам облюбовал себе место на самом солнцепёке — у растрескавшихся корней векового тополя, где земля вздыбилась грязно-серыми буграми.
— Лиам! Ну-ка прекрати мучить бедных муравьёв, — раздался над головой строгий, но заметно уставший женский голос.
К мальчику подошла мисс Анна — воспитательница младшей группы. Несмотря на липкую, изматывающую жару, тридцатилетняя женщина умудрялась выглядеть опрятно. Изящная и стройная, в легком льняном сарафане, она обладала по-настоящему восхитительными, ухоженными светлыми волосами. Эта роскошная блондинистая грива, обычно спускавшаяся до самой поясницы, сейчас из-за зноя была перехвачена заколкой и собрана в тяжелый, пышный хвост. Анна наклонилась к ребёнку, и в её тусклых, подёрнутых вечной серой дымкой глазах, утомлённых бесконечными сменами, мелькнуло искреннее неодобрение.
Лиам медленно поднял голову. В его крошечных пальцах была намертво зажата острая сухая ветка. Этим нехитрым орудием он методично, с пугающим спокойствием расковыривал самую сердцевину муравейника, наблюдая за панической суетой сотен крошечных тел. Мальчик упрямо наклонил голову, исподлобья глядя на женщину, и резко качнул ею:
— Нет! Они должны погибнуть. Их слишком много. Они вылезли и мешают мне играть тут.
— Но они же тоже живые, Лиам, — вздохнула Анна, тяжело присаживаясь перед ним на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком. Сарафан взметнул облачко сухой пыли. — Посмотри, как они бегают, спасают свои припасы. Это не просто букашки, это большая, дружная семья. А каждая семья должна держаться вместе и защищать свой общий дом.
Слово «семья» подействовало на мальчика странно. Лиам вдруг замер, перестав ковырять землю. Механическая цепочка его движений оборвалась. Он перевёл взгляд с разрушенного подземного города на лицо воспитательницы, и в его широко распахнутых зелёных глазах вспыхнула совсем не детская, обжигающая злоба. Он крепче перехватил палку.
— А почему... почему тогда у меня нет семьи? — мальчик процедил это сквозь зубы, злобно уставившись на женщину.
У Анны внутри всё болезненно сжалось, а заученная педагогическая улыбка моментально сошла с лица. Лиам попал в их сиротский приют три года назад, когда ему едва исполнилось два. Он объективно не мог помнить родительского тепла, но в последнее время этот внутренний надлом, эта тоска по ласке всё чаще прорывались наружу через приступы агрессии.