— Малыш, ну что ты такое говоришь, у тебя она есть, — мягко, стараясь унять дрожь в голосе, произнесла Анна. Она повела рукой в сторону площадки, где у песочницы копошились другие воспитанники. — Вот, посмотри вокруг. Все эти дети, твои друзья, и мы, взрослые, которые заботятся о тебе, — все мы твоя большая семья.
— Нет! — Лиам с такой силой вогнал ветку в самую гущу насекомых, что древесина с хрустом переломилась. — Это не то! Почему у меня нет настоящих мамы и папы?
— Лиам, золотце... — Женщина попыталась ласково коснуться его хрупкого плеча, надеясь погасить назревающую бурю. — Они у тебя тоже есть, поверь. Просто... давай я расскажу тебе обо всём чуть позже? Когда ты станешь совсем большим.
— Я хочу знать сейчас! — начал капризничать мальчик, резко отпихнув её руку. Его бледное лицо мгновенно пошло пунцовыми пятнами, он топнул кроссовком по разорённому гнезду и закричал: — Сейчас!
— Ох, ну тихо, тише, не кричи, — Анна поняла, что забрела на опасную территорию, а разговор упёрся в глухую стену, из-за которой сквозило ледяной жутью. Нужно было срочно переключить его внимание, разорвать эту логическую цепочку обиды. — Пойдём лучше к другим детям на веранду? Посмотри, они как раз собираются играть в прятки или в догонялки. Побегаешь со всеми?
— Не хочу, — моментально остыл Лиам. Его капризный тон сменился привычной, пугающей отрешённостью. Он бросил обломок палки в сторону. — Поиграйте со мной в машинки.
Анна шумно, с явным облегчением выдохнула, словно с её груди сняли тяжёлый камень.
— Хорошо, давай поиграем в машинки. Иди, неси свой синий грузовик.
Вечером, после ужина, на территорию приюта наконец-то опустилась долгожданная прохлада. Когда все дети были уложены по кроватям, а в длинных казённых коридорах выключили верхнее освещение, воспитатели собрались в комнате отдыха персонала. Это было традиционное время для подведения итогов, обсуждения плана работы на следующую неделю и возможности просто выговориться, сбросить накопившееся за день напряжение.
Анна сидела у настежь открытого окна, бессмысленно помешивая ложкой уже остывший чай. Её пальцы мелко подрагивали, а взгляд был устремлён в ночную темноту.
— Я уже просто не знаю, что делать с Лиамом. Это становится невыносимо, — не выдержав общего молчания, глухо произнесла она. Голос её балансировал на грани тихой истерики. — Позавчера я застукала его за верандой: он поймал бабочку, пальцами аккуратно сжал ей крылья, сломал их и смеялся, глядя, как она беспомощно ползает по грязи. Вчера взял гусеницу, перевернул её кверху ногами, держал в руке, пока бедное насекомое в замешательстве пыталось выгнуться и выбраться. И тоже тихонько так смеялся. Сегодня вот палкой уничтожал муравейник, потому что они, видите ли, «мешали ему играть в машинки». В его действиях нет детской шалости. Там какая-то системная, холодная жестокость...