Я опускаюсь на стул, обхватываю стакан ладонями. Мысли возвращаются к отцу — упорно, снова и снова.
Он был клиническим фармакологом. Всю жизнь работал с лекарствами, участвовал в исследованиях, разбирался в составах, новых препаратах, их эффективности. Я выросла на его разговорах о дозировках и клинических испытаниях, хотя половину не понимала. Я знала, что он занимался чем-то серьёзным — связанным с медициной, с научными разработками. И гордилась им. Только никогда не пыталась выяснить больше.
У каждого из нас была своя жизнь. У меня — вуз, больница, смены, пациенты. У него — работа, о которой он предпочитал не говорить дома.
Я открываю холодильник. Смотрю на полки — контейнеры, йогурт, яблоко в углу — и закрываю обратно. Есть совершенно не хочется.
Принимаю горячий душ. Завариваю чай с ромашкой, беру книгу, но глаза перескакивают с одного абзаца на другой, не задерживаясь ни на строчке. Через пару страниц я сдаюсь, выключаю свет и тяжело засыпаю, будто проваливаясь.
***
Кое-как дорабатываю до субботы. Каждый день — как день сурка: обходы, назначения, журналы, смены. Я двигаюсь по отделению на автопилоте, киваю, отвечаю, улыбаюсь пациентам. И только по вечерам, оставшись одна, снова и снова возвращаюсь к одному и тому же разговору.
Спать я почти перестала. Просыпаюсь рано, ещё до будильника, с одной и той же мыслью: при чём здесь мой отец? Пытаюсь найти хоть какое-то объяснение словам Грехова — и не нахожу.
В субботу утром я беру телефон и нахожу номер мамы.