Адам взял кусок плотной ткани — тяжёлой, пропитанной чем‑то маслянистым. Мэри кивнула:
— Если начнёт капать — сразу прижимай. Не жди. Тут вода хуже огня.
Мастер что‑то крутил на панели. Насос на секунду затих, потом снова зашёлся хриплым кашлем. Из стыка трубы выступила капля, потом ещё одна. Адам прижал ветошь. Ткань сразу стала тяжёлой и липкой. Он держал, стараясь не дрожать: если руки дрогнут, ветошь сползёт, вода пойдёт дальше, и тогда придётся перекрывать сектор. Перекрытие сектора отрезало теплицу от воды, а это означало, что еды больше не будет. — Держишь? — спросила Мэри.
— Держу, — прошептал Адам.
Он не кричал, не хвастался, не просил похвалы. Просто держал. И в этот момент впервые понял: «быть полезным» — это не когда делаешь что‑то большое. Это когда стоишь в тёмном коридоре, прижимаешь кусок грязной ткани и не даёшь воде добраться до щита.
Через несколько минут Мастер что‑то затянул, манометр перестал прыгать, и насос заработал ровнее — не идеально, но ровнее.
— Пока хватит, — сказал Мастер. — Завтра снова глянем.
Мэри забрала у Адама ветошь — та была насквозь мокрой и тяжёлой.
— Молодец, — коротко сказала она. — Не отпустил.
Когда они возвращались, лампы в коридоре снова мигнули, и на секунду стало темно. Адам замер, но Мэри даже не замедлила шаг.
— Идём, — сказала она. — Темнота — это просто пауза. Главное, чтобы трубы не молчали.
На развилке, где коридор уходил вниз, к старым шахтам, из решётки вентиляции потянуло холодным сквозняком. Адам невольно задержал дыхание.
— Старики говорят, это «верхний яд», — спокойно сказала Мэри. — Просто слова. Но когда тянет холодом оттуда, значит, где‑то плохо держат шлюзы. Мы туда не ходим.
Адам хотел спросить: «А кто ходит?», но вовремя прикусил язык. В бункере не любили вопросов, на которые нет ответа.
В приюте их встретила тишина и запах каши — густой, пресной, той самой, которую варили на общем пайке. Дети сидели на скамьях: кто‑то шептался, кто‑то молча жевал. Никто не спрашивал, где они были. Тут не спрашивали. Тут замечали только одно: вернулся — значит, жив. А если тебя взяли с собой — значит, ты хоть на что‑то годен.
Адам сел на своё место, взял миску. Еда была безвкусной, но тёплой. И это тоже считалось удачей.
Лампы в приюте уже перешли на тусклый «вечерний» режим — всё стало серым и одинаковым: лавки, стены, лица. Адам сидел, прижав колени к груди, и смотрел, как Мэри копается в своей сумке с кучей карманов, где вечно что‑то звенит и щёлкает.
— Вот, — она, не поднимая глаз, сунула ему в руку небольшой предмет.
Адам развернул тряпицу. Это был фонарик. Не заводской, а собранный в мастерской: корпус — кусок тёмного пластика, явно снятый с какой‑то панели; стекло — даже не стекло, а прозрачная пластина, прихваченная по краям металлическими скобами. На боку — маленькая защёлка, под которой прятался отсек для батареек.