- Пульс хороший, - сказал он, убирая руку. - Рабочий.
- У вас все тут лекари, что ли.
- Нет. У нас все тут кровопускатели. Потому и везем лекаря.
Дорога кончилась резко: машина встала, и тишина навалилась сразу, горная, полная, с перезвоном где-то далеко - то ли колокольчик на корове, то ли ветер в проводах. Двигатель затих. Ксения услышала, как открылась дверь, как скрипнула под чьим-то весом земля, усыпанная гравием.
- Капюшон я сниму сам, - сказал голос рядом. - Руки развяжут, когда ты мне скажешь, что не побежишь. Здесь некуда бежать, но ты все равно побежишь - я видел, как ты ходишь по лестницам. Так что не обещай. Просто скажи правду.
- Правда такая: я побегу при первом шансе.
- Хорошо, - сказал он. И она опять услышала: ему нравилось. - Честно. Ценю.
Ткань соскользнула с ее головы.
Первым она увидела не лицо - небо. Оно стояло над ней огромное, низкое, нашпигованное звездами так густо, как в городе не бывает никогда; звезды лежали слоями, и между ними чернел зубчатый срез гор. Потом - дом. Двухэтажный, каменный, с деревянной галереей и светом в трех окнах, вросший в склон, как врастают в берег корни. Потом - людей: двое у ворот с автоматами, еще один на галерее.
И только потом - его.
Он стоял, опершись рукой о дверцу машины, полностью в свете, льющемся из кузова, и смотрел на нее так, как смотрят на сложный рельеф перед подъемом: изучающе, уважительно, без спешки. Молодой - она почему-то ждала седого ваххабита с бородой по пояс, а перед ней стоял мужчина лет тридцати двух, коротко стриженный, с лицом, вырубленным экономно, без лишних черт, и с глазами, которые не раздевали. В этом-то и было дело: они не раздевали. Они взвешивали, как взвешивает хирург перед разрезом, и от этого по ее коже прошло тепло - позорное, невыносимое, совершенно некстати.
- Аслан, - сказал он. Не протянул руку - просто назвал себя, как называют гору по дороге: вот она, не объедешь. - Ты замерзла. Идем в дом.