- А если я откажусь?
Молчание. Долгое, размеренное, как шаги по лестнице. Потом он сказал - не угрожая, не смягчая, просто сообщая погоду:
- Тогда умрет мой брат. Ему двадцать девять. Пуля под ключицей, восемь часов как. Врачи, до которых мы можем доехать, умеют вырезать аппендикс и рожать. Ты умеешь доставать пули.
- Откуда вы знаете, что я умею?
- Я два месяца смотрел на твою больницу, Ксения Андреевна.
Она замолчала. Отчество. Он знал отчество. Внутри под ложечкой стало холодно и пусто, как в квартире, из которой вынесли мебель: два месяца - это значит, он знал ее маршруты, ее палатку с курицей, ее треснувшее зеркало в раздевалке. Знал про нее то, чего она сама про себя не замечала.
- Смотрел, - повторила она. - А поговорить? Подойти, спросить?
- Ты бы сказала «нет».
- Я бы сказала «нет».
- Вот, - сказал он, и в этом коротком слове не было торжества. Была усталость. - Я и подумал: зачем пугать тебя дважды.
Они ехали молча, может, четверть часа. Капюшон душил ее; ткань прилипла к губам, и Ксения дышала через раз, экономя воздух, как экономят батарейку в фонаре. Страх, отбившийся в первые минуты, осел и стал другим - тяжелым, холодным, деловым. Она начала перебирать в уме то, что ей полагалось перебирать: где сидит кто. Слева - тот, кто говорил. Справа у дверцы, судя по теплу и шороху куртки, второй, молчаливый. Впереди - водитель, вихрастый, она успела разглядеть его родинку над бровью, когда ее несли; он вел быстро, но ровно, без молодечества, и ни разу не посмотрел в зеркало заднего вида. Это она тоже отложила в память. Человек, который не смотрит в зеркало на похищенную, либо очень хорошо вымуштрован, либо очень боится того, что увидит.
На крутом повороте ее бросило влево. Она не успела выставить связанные руки - и уперлась всем боком в него. В плечо, в ключицу, в грудную клетку, которая оказалась твердой и теплой, как нагретый солнцем камень. Секунду она так и лежала - растерянная, с бьющимся где-то в горле пульсом, - и почувствовала щекой, как под тканью рубашки вздохнула и замерла его грудь. Он не шевельнулся. Не прижал. Не воспользовался - и это невоспользовавшееся мгновение, эта выдержанная неподвижность почему-то жгла сильнее всякой руки.
- Поворачивай, как поворачивает, - сказал он водителю, и голос у него был чуть ниже, чем до этого. - Она живая.
Ксения выпрямилась. Щека горела под капюшоном, и она злилась на эту щеку, как злятся на подчиненного, который осрамился при комиссии.
- У тебя руки затекли, - сказал он. Не спросил - сказал. И через секунду она почувствовала на своих запястьях его пальцы: он не развязал веревку, только нащупал, проверил, как стянута, поддев два пальца под шнур, и она поняла, что он делает это по-другому, чем другие мужчины, - не оглаживая, а как она сама щупала бы чужой пульс: коротко, грамотно, по делу. От этой грамотности сделалось еще хуже. Неграмотного насильника она бы ненавидела целиком, без остатка, и это было бы легко.