— Да не собираюсь я никого сдавать… — обиделся Антон.
Эмма сделала шаг к Цаплину, уперла руки в бока и зашипела так, чтобы мальчик на кровати ее не слышал, но Антон думал, что слышит:
— А законно, по-твоему, что больной ребенок в двадцать первом веке живет в сарае и никому нет дела до него? Законно, я тебя спрашиваю?
— Это плохо, но…
— Что «но»?
Эмма взглядом сверлила дырку во лбу Антона.
— Нельзя же так… — неуверенно сказал он.
Глаза его против воли сами побежали по тесному сараю, по каждому предмету в нем и натолкнулись на Коляна, меланхолично жующего «Сникерс». Голубые пронзительные глаза мальчика в эту секунду заглянули в душу Антона и словно спросили: «А как тогда можно?»
— Забудь об этом разговоре. Уходи, — холодно процедила Эмма и, одарив Антона презрительным взглядом, вернулась к столу, за которым кроткая Филимоновна уже разливала чай по кружкам.
В сарае повисла тишина. Лицо Вити вдруг поскучнело. Он задумчиво поскреб затылок и сел рядом с мальчишкой. Антон почувствовал, как краска заливает его щеки. Он не смог больше выдерживать взгляд этих детских пронзительных глаз и, не говоря ни слова, выскочил на улицу и полной грудью вдохнул вечерний воздух.
Теплый ветерок нежно прикоснулся к разгоряченной коже, ласковой невидимой рукой потрепал волосы. Стало чуть легче. Антон дышал и смотрел вдаль.
Здесь, на пустыре, он вдруг очень отчетливо ощутил себя на отшибе всего мира. Дальше только Последнее пристанище, Мертвая река и кладбище. Там только забвение и смерть. Но еще дальше, за горами, садилось солнце, и его прощальные огненные лучи лежали на крышах сараев, на местных ржаво-зеленых полях. Антону вдруг подумалось, что солнце перед заходом всегда отдает последнее тепло сюда. Этим брошенным всеми людям. Отдает Коляну. А он, Антон, ничего не может дать этому мальчику. А сам ведь всегда хотел приносить людям пользу — получается, врал самому себе? Как только он увидел реального человека, которому больше всего нужны помощь и поддержка, так сразу же сделал ноги. «Вон, даже Витя Кипиш, которому живется хуже, чем тебе, без раздумий согласился достать деньги для мальчика. Трус ты, Антон. Трус и лицемер. Сделай хоть что-нибудь полезное в этой жизни!» Острый стыд хлестал Антона, будто мокрой тряпкой по лицу, жег нутро.
И Цаплин, немного постояв снаружи, скрепя сердце вернулся в сарай Филимоновны.
— Я согласен.
Витя, сидевший на кровати рядом с мальчиком, поднял большой палец вверх и сказал:
— Ништяк!
Эмма по-доброму усмехнулась:
— Ну и прекрасно! Больше ломался… Давай к столу, а то с этими митингами, наверное, не обедал?