— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? — услышал он ледяной тон Марины.
Он хотел обернуться и сказать ей, что она лгунья и что-то от него скрывает, но усилием воли заставил себя промолчать. Ведь сейчас она с ним, разве нет? Какой смысл бередить прошлое? Только слабые и глупые мужчины живут прошлым, а значит, он слаб и глуп.
Конечно, глуп. Столько лет работал на хозяев области, собирал чертов налог, и ему ни разу не хватило ума сесть и серьезно подумать обо всем этом. Слабый глупый человек, который долгие годы из-за собственной слабости лгал себе, что все прекрасно. А теперь еще и обвиняет свою жену во лжи.
«Ты жалок, Антон. Жалок. Даже если у нее было что-то с тем парнем, это было задолго до того, как она решила встречаться с тобой. Так что формально она тебе не изменяла, так что похорони эти воспоминания и никогда больше их не откапывай!»
Отругав самого себя, Антон сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться, затем повернулся к жене, подошел к ней и сел рядом. Положив руку ей на колено, он тихо сказал:
— Извини меня. Я сегодня сам не свой.
Марина накрыла его ладонь своей и ответила:
— Я люблю тебя, и ты делаешь мне больно своим недоверием. Помни об этом, когда злишься.
Антон торопливо кивнул и повторил:
— Извини.
Глава 8 Народные волнения
Новости о повышении налога и о платных пропусках на площадь Восстания, так неудачно обнародованные в одно и то же время, внесли смуту в душу не только Антона Цаплина, но и в души тысячи большебрюховцев. Впервые за много лет по городу прокатилась первая волна недовольства. Со всех уголков города только и слышалось: «Это что же, нас обчистить решили?», «Мне интересно, куда же наши налоги уходят», «Подняли на двадцать процентов? Мне теперь почку продать?», «Какое право имеют брать деньги за то, что мы хотим прийти на площадь?», «Платные пропуска? Да пусть они себе в задницу эти пропуска засунут!» Даже старожилы не помнили, чтобы столько людей одновременно были недовольны переменами в городе.
Сам город словно накалился, воздух стал горячим и упругим, казалось, что в нем невидимыми змеями плавают сгустки злой энергии, поражающие людей. С пораженных мгновенно слетала сонная одурь, в которой они пребывали долгое время. В глазах людей все чаще замечалась небывалая ясность, а в лицах — азартное и злое возбуждение. Легкое беспокойство с угрожающей скоростью перерастало в народный гнев.
Даже в Последнем пристанище, в этом царстве старости, многолетнее спокойствие, отдающее смертью, было нарушено и закипела жизнь. На лавочках у бараков пенсионеры больше не дремали, а вели оживленные беседы. По кварталу пополз слух, что скоро всех переселят в новые квартиры, а само Последнее пристанище отдадут людям без места жительства, которые сейчас обитали на пустыре. Некоторые особо восприимчивые старики даже принимались вытряхивать свои шкафы и собирать в чемоданы поеденные молью вещи. Активисты Аграфена Антиповна и Федор Милентьевич приходили к ним, говорили, что пока рано, квартир еще нет, помогали засунуть тряпье обратно в недра шкафов, успокаивали. Стариков помоложе они созывали на собрания, на которых долго и обстоятельно рассказывали о том, почему нужно идти и просить Купцова Илью отдать деньги им. Все пенсионеры без исключения соглашались. Кто-то — потому что разделял точку зрения активистов, а кто-то просто устал сидеть на одном месте, и душа требовала движения. Словом, Последнее пристанище готовилось к своему последнему маршу.