Приплясов рассмеялся.
— Слышали, как бедуины от жары спасаются? Чаем!
Федор Милентьевич огладил рукой спинку стула из красного дерева, отодвинул его, сел и добродушно сказал:
— За таким столом да на таком удобном стуле и чаю испить в удовольствие. Мы, большебрюховцы, — как бедуины, чай у нас пить полагается хоть в жару, хоть в стужу.
Аграфена Антиповна фыркнула.
— Федор Милентьевич, вы ошибаетесь. Важно, не за каким столом, а важно — с кем. — С этими словами она с хитрой улыбкой взглянула на Приплясова и мягко добавила: — Напридумывали себе традиций, теперь весь город — чайное брюхо. Вон даже на пустыре так чая напились, что плачут.
Приплясов притворно захихикал, глядя на улыбающееся лицо женщины, на ее лучистые морщинки у глаз. Змея старая. Поддевает его, Приплясова. Видите ли, чай с ним пить для нее не честь. На бомжей на пустыре намекает. Ну, погоди!
Когда пенсионеры наконец расселись, а Татьяна принесла фарфоровый чайник и кружки на подносе, Приплясов, заняв свое любимое губернаторское кресло, сцепил руки и начал:
— Ну, уважаемые Федор Антипыч и Аграфена Милентьевна, чем обязан вашему визиту?
Старик кашлянул и поправил губернатора:
— Федор Милентьевич и Аграфена Антиповна.
— Ой, прошу прощения.
Аграфена Антиповна снисходительно улыбнулась и нарочито мягко проговорила:
— Да не стоит. Имена жителей Последнего пристанища легко из головы вылетают.
Приплясов почувствовал легкое покалывание в руках из-за желания схватить вредную старуху за горло.
Федор Милентьевич крякнул, снял очки и протер их серым носовым платочком. Только после этого ритуала он заговорил:
— Вот с чем мы пожаловали к вам, Александр Михайлович. Мы знаем, что вы человек занятой, потому не будем отнимать у вас много времени, постараемся быть краткими. Нашему обществу пенсионеров города Большое Брюхо стало известно, что молодой человек Илья Купцов выказал желание помочь населению города. Желание это, безусловно, благородное и являет собой достойный пример для подрастающего поколения, для нас, интеллигентных людей, для…
Приплясов кивал, терпеливо слушая тихий трескучий голос, и все ждал, когда появится слово «однако» или «но», потому что годы государственной службы научили его, что все сказанное до «но» и «однако» — всего лишь прелюдия.
— Если бы каждый бизнесмен так поступал, то, я смею предполагать, люди были бы добрее друг к другу, научились бы уважать наших бизнесменов. А то ведь девяностые научили опасаться их… — продолжал вещать Федор Милентьевич, сосредоточенно глядя на свое отражение на лакированной поверхности стола.