Я снял с него фуфайку и шапку, усадил на слул.

Беспомощный дед благодарно смотрел... Не верилось в его былую властность.

- А это правда, Константин Георгиевич, - спросил я, намыливая помазком его щёки, - правда, что вы верхом на лошади въезжали в хаты односельчан?

Дед неопределённо хмыкнул.

- Не в хаты, а во дворы, - уточнил он. – И не во дворы многих, а только во двор Василя Врынчану. Он тогда с колхозного тока угнал подводу пшеницы. Я прискакал, и заставил отвезти её назад. А мог бы засудить лет на двадцать... Знаешь, что он мне теперь говорит!.. «Ну что, Довганюк? Ты с клюкой теперь, а я на мерседесе! Зря старался, дурак!» По-омнит!..

Когда я его побрил, дед Довганюк кивнул на фотографию, прислонённую к настольной лампе.

- Сильно любишь? – спросил он.

- Сильно.

- Да-а, - сказал дед Довганюк. Всё перемешалось на свете... А за тебя пошла бы любая из наших. Ну, спасибо! Пойду.

И, одевшись с моей помощью, потихоньку ушёл, оставляя на расчищенной от снега дорожке три глубоких следа. Два – от ног, и один – от клюки...

Утром его следы исчезли. Их замела метель, бушевавшая всю долгую ночь.

7.

Прихватив в сенях совковую лопату, я вышел на крыльцо.

Остаточная инерция промчавшейся ночью метели ещё сохранялась. Кромки высоких сугробов дымились ползучей снежной пылью. Покачивались чёрные ветки деревьев сада... Порхая над заметенным снегом огородом, громко стрекотала сорока.

Следом за мною, на крыльцо вышли из дома две мои заспанные кошки – серая Жуля и чёрная, с белым воротником вокруг шеи Чапа. Едва продрав глаза, они перемахнули через перила крыльца и, крадучись, целенаправленно пошли по высокому снегу на сорочий крик.

- Э! – крикнул я им вдогонку. – Вы куда?

Старшая Жуля нетерпеливо оглянулась.

- Тсс! – сказала она.

Я погрозил ей пальцем.

- А кто будет снег убирать?

Жуля ещё раз оглянулась.

- Тсс! – опять сказала она.

И вдруг я понял, о чём стрекотала сорока.

- Беда! – стрекотала она. – Беда! Бе-да!

Торопливо расчищая себе путь лопатой, я добрался до места, где уже сидела младшая Чапа.

- Что тут, Чапа? – спросил я, переводя дух.

Чапа беззвучно открыла и закрыла рот.

Подошла Жуля.

- Тсс! – снова сказала она, и, усевшись рядом с Чапой, сосредоточенно уставилась в одну точку перед собой.

Меня обожгла мысль: дед Довганюк! Одинокий, всеми отвергнутый, он, наверно, не выдержал завываний метели, решил пересидеть со мной, и в темноте заблудился. А потом упал, и его засыпало снегом...

Я стал лихорадочно копать снег лопатой.

Чем глубже становилась снежная яма, тем нетерпеливее становились кошки. Наконец, они ринулись внгиз.