Я посмотрел на Жилу. Он стоял, не опуская фонаря, и выражение на его лице, обычно читаемое, как инструкция к какому-нибудь огнетушителю, сейчас сменилось чем-то, что я видел крайне редко. Замешательство. Лёха Жилин, который за полгода подземных ходок встречал трупы, мародёров, полубезумных отшельников и голодные толпы, смотрел на девушку в шёлковом платье посреди перегона серой ветки и не мог подобрать первое слово.

Правда, Мартынов подобрал.

— Ну ни хрена себе, — чуть присвистнул он за моей спиной.

Девушка открыла глаза. Прищурилась от света, подняла ладонь козырьком. Взгляд метнулся от Жилы ко мне, от меня к Мартынову. Губы задрожали.

— Помогите, — проговорила она. — Пожалуйста. Пожалуйста, помогите. Они идут за мной.

Голос срывался. Не визг, не крик, а сдавленный, охрипший от бега полушёпот. Руки, которыми она упиралась в рельс, дрожали мелкой, непрерывной дрожью.

Жила опустил фонарь ниже, чтобы не слепить. Шагнул вперёд, осторожно, как подходят к раненому животному. Осмотрел перегон за её спиной. Темнота. Пусто. Никого, насколько хватало луча.

— Кто идёт? — спросил он тихо.

— Люди. Мужчины. С оружием. Они убьют меня. Пожалуйста.

Жила повернулся ко мне. Кивнул. Я понял без слов. Достал Макаров, снял с предохранителя, шагнул правее, прижался плечом к стене, контролируя направление, откуда она прибежала. Мартынов сместился левее, перехватив свой ПМ двумя руками. Ствол к полу, локти чуть согнуты. Для бывшего спасателя он держал оружие грамотно. Натренировался за эти месяцы, чертяка.

Жила присел перед девушкой. Осветил её сбоку, мягким рассеянным светом.

— Как тебя зовут?

— Меня?

— Конечно тебя. Своё имя я знаю.

— Оля. Оля Мещерякова. Пожалуйста, нам нужно уходить, они…

— Тихо, Оля Мещерякова. Сколько их?

— Не знаю. Двое. Или трое. Я не считала. Господи. Один стрелял. Я слышала.

— Давно бежишь?

— Не знаю.

— А примерно?

— Не знаю.

— Час? Может, два?

— Да, час, может, два. Я заблудилась. Я не знаю, где я.

Жила выпрямился. Посмотрел на меня. Я покачал головой. Тишина в перегоне. Ни шагов, ни звуков. Если кто-то шёл за ней, то либо далеко отстал, либо двигался осторожнее, чем она.

— Крот, дай воды.

Я снял флягу с пояса, протянул. Жила взял, открутил крышку, поднёс к губам девушки. Она схватила флягу обеими руками и принялась пить жадно, торопливо. Вода потекла по подбородку, по шее, оставляя светлые дорожки на запылённой коже.

— Медленнее, — предупредил Жила. — Захлебнёшься, дурёха.

Она оторвалась от фляги. Закашлялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав остатки помады. Посмотрела на Жилу снизу вверх, и в её глазах, карих, мокрых, расширенных от темноты, я увидел мгновенную калькуляцию. Быструю, как щелчок затвора. Она оценивала. Кто перед ней, что он может, чего хочет. Не тупо, не панически, а с той цепкой сообразительностью, которая включается у людей, привыкших считывать других. Секунда, и калькуляция завершилась. Девушка выпрямила спину, чуть развернула плечи и посмотрела на Жилу иначе. Мягче. С благодарностью, чуть преувеличенной, чуть подсвеченной, как софитом.