Меня уволили во вторник. А во вторник, как известно каждому приличному человеку, ничего хорошего не случается.
Главный лекарь городской лечебницы Святой Бригитты, мистер Бартоломью Ханикатт, стоял посреди ординаторской и держался за щёку. Щека наливалась пунцовым, и, на мой взгляд, это было справедливо. Нечего хватать младший персонал за то, за что он хватал.
— Эшфорд! — взвизгнул он так, что в шкафу звякнули склянки. — Вон! Без рекомендаций и без жалованья за месяц!
— Без рекомендаций так без рекомендаций, — согласилась я, снимая чепец. — А вам, мистер Ханикатт, холодный компресс и примочку из подорожника. Я бы сделала сама, но я, кажется, уже уволена.
Дверью я хлопнула от души. В коридоре сам собой починился давно треснувший плафон, а у старой сиделки миссис Поттс перестал скрипеть стул. Бытовая магия — дар скромный, им не испепелишь обидчика и не превратишь его в жабу. Зато от злости у меня всегда всё чинится.
Вечером я сидела в своей комнатке над пекарней и в четвёртый раз пересчитывала деньги. Пересчитывать было почти нечего: два серебряка, горсть медяков и пуговица, которую я по ошибке приняла за монету ещё в прошлом месяце и с тех пор из принципа держала в кошельке. Квартирная хозяйка обещала зайти в пятницу. По её тону было понятно: если я не заплачу, она не уйдёт, пока меня не съест.
В дверь постучали.
Я замерла. Была среда, но с хозяйки сталось бы прийти пораньше, чтобы застать меня врасплох.
— Мисс Аурелия Эшфорд? — На пороге стоял сухонький господин в котелке, с портфелем такой толщины, будто внутри лежал ещё один господин, поменьше. — Нотариальная контора «Пибоди и сыновья». Примите мои глубочайшие соболезнования.
— Спасибо, — растерялась я. — А… по ком?
Господин посмотрел на меня поверх очков с таким укором, будто я лично кого-то схоронила и забыла.
— По вашей тётушке, мисс. Леди Аделаиде Эшфорд. Скончалась двенадцатого числа сего месяца. Вы — единственная наследница.
Тётю Аделаиду я видела дважды в жизни.
В первый раз мне было пять, и она подарила мне на день рождения живого ежа. Ёж сбежал в тот же вечер, прихватив мамину жемчужную брошь, и больше его никто не видел. Мама до сих пор уверена, что тётя всё подстроила.
Во второй раз мне было пятнадцать — на похоронах дедушки. Тётя стояла у гроба в ярко-рыжей шляпе с пером, и когда священник торжественно произнёс «покойся с миром», она громко хмыкнула. Потом подмигнула мне и ушла, не дождавшись поминального пирога.
Я её, признаться, обожала. Издалека.
— Проходите, мистер Пибоди, — сказала я, отступая.
— Пибоди-младший, — поправил он, втискиваясь в комнату вместе с портфелем. — Пибоди-старший не выезжает за пределы конторы с тех пор, как его укусил клиент.