Неужели так переволновался?

Захотелось пойти домой и лечь спать, и я даже направился к ближайшему переулку, но навстречу откуда ни возьмись вывернула знакомая парочка: Иван Прохорович и Емельян Никифорович шли, слегка пошатываясь, опираясь друг на друга и пытаясь не упасть.

— Лев Борисович! — обрадовался Красин. — Идемте сейчас же с нами! Здесь поблизости подают чудесную анисовку. Да с ржаной корочкой…

— И в самом деле, граф! — поддержал своего приятеля журналист. — Составьте нам компанию. Будем очень рады!

— Увы, господа, — не удержался я от улыбки, — сдается мне, что вам на сегодня достаточно. Да и я после вчерашнего еще не отошел.

— О! Премного наслышан о спиритическом сеансе! Премного! — закивал Соколов. — В одном вы не правы: для нас ночь еще только начинается! Так, Емельян Прохорович?

— Так! — подтвердил Красин и принялся упрашивать меня пропустить с ними по рюмочке, но я был непреклонен.

— Даже не уговаривайте! Я — спать!

— Ну, граф, воля ваша! — развел руками Соколов.

Я шагнул от них и вдруг обратил внимание на покинувшую ресторан пару. Он — полноватый и с сигарой во рту, она — высокая, стройная, рыжая.

Елизавета-Мария фон Нальц с супругом. Моя Елизавета-Мария, дочь главного инспектора!

Сердце просто остановилось. Гомон гуляк на площади стих, краски посерели.

Вероятно, я умер.

— Граф! — всполошился Иван Прохорович. — Вы побледнели, словно привидение увидели! Что с вами?

Емельян Прохорович и вовсе хлопнул меня своей мясистой ладонью по спине.

— Леопольд Борисович, да очнитесь же!

Елизавета-Мария с супругом уселись в коляску и укатили в ночь, сердце дрогнуло, нехотя ударило раз-другой, а потом вдруг заколотилось как сумасшедшее, кровь прилила к лицу, зашумела в ушах. Никак не удавалось сделать вдох, но я пересилил себя, со свистом втянул воздух, с хрипом выдохнул.

«С глаз долой — из сердца вон!» — пришла на ум неоднократно слышанная от отца пословица. Некогда я любил дочь главного инспектора до беспамятства, но год вдали от предмета обожания изрядно поубавил мой пыл. Она давно перестала приходить во снах. А это — просто рецидив. Лишь фантомная боль, воспоминание о давно излеченной болезни.

Жизнь продолжалась. И у меня было ради чего жить.

— Лев Борисович! Вам определенно следует принять на грудь сто грамм беленькой!

— Благодарю, господа! Благодарю! — отказался я. — Сердце прихватило, я лучше валидола…

Я распрощался и быстро-быстро, неровной походкой опиумного курильщика зашагал прочь, не слушая предложений сопроводить до дома. На глаза попалась открытая кондитерская лавка, туда и завернул.