Все вышли. Жуков остался, посмотрел на меня. — Ларин. — Товарищ маршал. — Вы сегодня у карты стояли весь день. — Да. — Что видели. Я думал. — Видел, как работает то, что три года закладывалось. — Конкретнее. — Стыки держат. Я три недели на них работал. Сегодня — они держали без меня. Никто не звонил за советом, никто не путался в координации. Это значит — прижилось. — Это значит, что вы сделали своё. — Это значит, что они сделали своё.

Жуков кивнул. — Идите отдыхать. — Так точно.

Операция шла двадцать три дня.

Первую неделю я провёл в штабе. Не потому что нечего было делать в поле — потому что у карты я видел то, чего не увидел бы в одной дивизии. Малинин это понял сразу и оставил меня при себе.

Карта каждые два часа менялась. Стрелки двигались на запад. Медленнее там, где немцы успели укрепиться, быстрее там, где наши дивизии шли в темпе и не теряли стыков.

Стыки держали. Это было главным наблюдением первых дней.

Не везде — у второй дивизии под Оршей на третий день потеряли координацию с соседом. Восстановили за шесть часов, но шесть часов — это немцы успели перегруппироваться на одном участке. Я записал в блокнот: «вторая дивизия, третий день, стык с двадцать первой, задержка шесть часов, причина — смена командира связной группы в бою, замену не предупредили». Это была системная ошибка, не личная. Малинину я сказал об этом коротко: нужна инструкция, что делать при гибели связного командира. Малинин кивнул, передал по линии.

Через два дня инструкция вышла по всему фронту.

Это было новым для меня ощущением. Раньше я говорил командиру конкретной дивизии — и он применял у себя. Теперь я говорил Малинину — и это шло на весь фронт. Масштаб другой. Скорость другой.

Огурцов в тот день вечером сказал: — Серёж. — Я. — Ты сегодня что-то написал — и оно пошло по всем дивизиям. — Да. — Это та самая школа, которую ты хотел. — Не совсем. В школе учат. Здесь — исправляют ошибки. — Исправляют ошибки — тоже учат. — Верно.

За эти дни я выезжал в дивизии четырежды. Не по плану — по запросам. Малинин звонил и говорил: «Ларин, вот такая ситуация, съездите посмотрите». Я ехал, смотрел, говорил командиру одно-два слова, возвращался.

Один раз приехал к Гущину.

Его полк в первые три дня потерял больше других — немцы на его участке держали крепче. Бережной мне передал записку: «Гущин держит. Молча. Боюсь за него». Я поехал.

Гущин стоял у карты один, когда я вошёл. Увидел меня, не удивился. — Подполковник. — Гущин. — Я знал, что приедете. — Откуда. — Бережной написал. Что беспокоится.

Я сел. Он сел напротив. — Гущин. Как. — Держимся. Потеряли много. — Кого. — Командира первого батальона. Двух ротных. Взводных — не считал ещё. — Как вы сами. Долгая пауза. — Я держусь. — Я вижу. — Это — как со Сазоновым было. — В каком смысле. — Когда Сазонов погиб — я тоже держался. Полтора года. Видимо, это моё.