'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист — просто реалист. Лёгкие сдают.
Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.
Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы — не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.
Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.
Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них — та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.
Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость — когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.
Серебров.'
Я прочитал дважды. Положил.
— Сёма.
— Я.
— Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.
— После войны возьмёшь.
— После войны.
— Что ещё.
— Что я — именно тот.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Я.
— Ты давно это знаешь.
— Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.
— Да. Приятно.
Помолчали.
— Серёж.
— Я.
— Ты сейчас — у Жукова. Это последнее место перед Берлином.
— Да.
— После Жукова — Берлин.
— После Жукова — Берлин.
— Сколько времени.
— До Берлина — год примерно. До операции Жукова — три недели.
— Три недели до начала.
— Три недели.
— Я готов.
— Я тоже.
Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.
Я тоже лёг.
Думал.
За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.
Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными — каждое на своём месте.
Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.
Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.
За окном — белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где-то далеко слышна была артиллерия — не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.
Я закрыл глаза.
Спал.
Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.
Три недели — это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам — именно то, что я уже умел делать быстро.