Он смотрел.
— Это — много.
— Это и нужно.
Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский — налил мне чая. Себе — водки. Это было — у него ново. Я знал — Иваньковский раньше пил мало.
— Иваньковский.
— Да.
— Сколько ты пьёшь?
— Один стакан в день. Не больше.
— И — когда?
— Вечером. После сводок.
— Это — началось — когда?
— Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.
— Иваньковский.
— Да.
— Это — путь, который ничем хорошим не кончается.
— Знаю.
— Тогда — почему?
— Потому что без — не сплю.
— А с — спишь?
— Сплю.
— Это — не сон. Это — отключение.
— Знаю.
Я смотрел в чашку с чаем.
— Иваньковский.
— Да.
— Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.
— Слушаю.
— Я в Кострики в октябре — видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это — было — поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов — за всю войну. В тот день.
Иваньковский смотрел.
— И?
— И — если ты — пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои — это не сработает. Они — никуда не денутся. Они — внутри.
— Я знаю.
— Тогда — может, попробуем — другое.
— Что — другое?
— Записать их. По именам.
— Это — твоя тетрадь.
— Моя. Я её — Шмыгалёву не предлагал, потому что — у него Шукшин был и свою писал. У тебя — нет рядом такого человека. Может — я тебе.
Иваньковский подумал.
— Ты сейчас — серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты — мою тетрадь — заведёшь?
— Заведу. Имена — твоих погибших, которых ты помнишь. Я в свою впишу.
— Это — много.
— У меня — двести девяносто. Плюс — двести девятнадцать от Шукшина. Скоро — пятьсот. Твои — добавятся. Это — нормально.
— Серёжа. Это — необычное предложение.
— Это — единственное, что я могу.
Иваньковский встал. Подошёл к окну. Стоял.
— Серёжа.
— Да.
— Я подумаю.
— Хорошо. Не торопись.
— Сегодня — я скажу тебе.
— Хорошо.
Он стоял минут пять. Молча. Потом — повернулся.
— Серёжа.
— Да.
— Согласен. Я тебе — продиктую. Сегодня — двадцать имён. Завтра — ещё. По мере того, как — вспомню.
— Хорошо.
— Это — тяжело будет.
— Я знаю.
— И — водку — я брошу. Если — будем — это делать.
— Брось.
Иваньковский кивнул. Подошёл к столу. Взял стакан с водкой — не выпитый, утренний. Вылил в печку. Огонь — вспыхнул.
— Всё.
— Всё.
— Спасибо, Серёжа.
— Не за что.
Огурцов — молча из угла:
— Серёж.
— Да.
— Это — на меня тоже работает.
— Знаю.
— Я о Кулике — каждый день думал, последнее время. Сегодня — впервые меньше.
— Хорошо.
Я просидел у Иваньковского три дня.
За эти три дня — записал в свою тетрадь — восемьдесят семь имён из его памяти. Иваньковский — диктовал, я писал. Каждое имя — он говорил с паузой, с подробностью: кто, когда, где, как. Это была — его исповедь.