День похорон пах мокрыми цветами и чужими духами.
Я стояла у края ямы и считала секунды между ударами комьев земли о крышку гроба.Раз. Два. Три.Голоса вокруг звучали приглушенно, словно кто-то накрыл мир тяжелым одеялом.
Кто-то плакал справа. Кто-то шептал слева, слишком близко к моему уху:
– Бедная девочка. Совсем одна.
Я не была бедной.
Я была пустой.
Папу забрали быстро. Сначала звонок адвоката, потом запах больничного антисептика, потом тишина, в которой его дыхание больше не занимало комнату.
Маму забрали гораздо раньше, в ту ночь, когда мне было семь, и мир навсегда стал черным. С тех пор я жила звуками. Шагами. Теплом. Голосами, которые можно было сложить в лицо, даже не видя его.
Сегодня голоса складывались в жалость. А жалость пахла фальшью.
– Синьорина Морелли.
Низкий, спокойный, чужой голос, он прозвучал чуть левее, на полшага ближе, чем вежливость позволяла незнакомцу. Повернула голову туда, откуда шло тепло тела.
– Да.
– Пора.
Ни «простите». Ни «если вы готовы». Просто факт, как приговор, который уже подписан. Тепло этого человека не коснулось меня, он только встал рядом, и воздух изменился.
Дорогой одеколон, табак, кожа перчаток, что-то горькое, как миндаль. Я запомнила его сразу, так запоминают момент, за которым больше не будет прежней жизни.
В машине было тихо, кожа сидений холодная, дворники мерили дождь ровными взмахами. Я держала на коленях сумку и считала повороты. Два налево. Длинный спуск. Запах моря стал сильнее, потом смешался с мокрым камнем и кипарисами.
– Сколько ехать? – спросила я.
– Еще двадцать минут.
Тот же низкий, ровный, без намека на жалость голос. За это я была ему почти благодарна.
– Вы Лука Валенти?
– Да.
– Отец говорил о вас один раз. Давно. Сказал, что вы умеете заканчивать то, что другие боятся начать.
Пауза, затем короткое, почти неслышное движение, мужчина поправил пиджак или перчатку.
– Ваш отец умел говорить красиво.
– А вы умеете говорить правду?
– Когда это выгодно.
– Тогда скажите правду сейчас. Зачем я вам? – я напряглась, следующая пауза была длиннее.
– Потому что он попросил. И потому что наследство вашей семьи не должно оказаться в чужих руках раньше срока.
Честно. Жестоко. Понятно.
– Через шесть месяцев я сама всем распоряжусь.
– Через шесть месяцев, – повторил он. – До тех пор вы под моей опекой.
Слово «опека» легло на язык как металл. Холодное, тяжелое, законное слово. Не обуза – опека.
– Мне восемнадцать.
– Знаю.
– Я не ребенок.
– Это мы еще посмотрим.
Я сжала пальцами ручку сумки, внутри вспыхнуло что-то горячее, похожее на злость. Она была живая, яркая, почти радостная. Значит, я не умерла вместе с отцом. Значит, я еще могу чувствовать.