— Да, — принужденно засмеялся барон, — что-то я отстаю от жизни. Моя милая, — он заметно надавил на эти слова, — что-то говорила об отце-дворянине, однако вскользь.
Но говорят, Настенька попала в какую-то грязную историю?
— Ее тащат, — уточнил Константин Николаевич, — одинокие девушки очень желанная цель. Вот полицейские и решили все свалить на нее. Если вы благородный человек, ее жених, всего лишь подтвердите, что позавчера, девушка весь вечер была в его номере, то есть скажете голимую правду, все опасные вопросы и пошлые намеки сразу исчезнут.
— Так, — немного поколебался барон Граббе, и решился: — я очень люблю Настеньку. И, конечно, позавчера она была у меня. Однако жениться… а что скажут в полку?
Ох уж эта эпоха второй четверти XIX века. Какие-то все нерешительные — от императора до зеленой молодежи. Ладно, алиби пока ты, Настя, от него получила как бы невзначай. Если их связь перестала быть тайной, почему бы не завить, что они были вместе? Тем более, они действительно были вместе!
А чтобы ты женился, надо еще хорошенько пнуть. А то придумал на манер XIX века — как бы так женится, чтобы не женится.
Я вот тебе пну… э-э-э… по причинному месту. Сам захочешь под брачный венец, милай!
К позднему вечеру к гостинице бодро приехал на пролетке и министр финансов Канкрин. С соответствующими товарищами финансистами. То есть подчиненными по министерству финансов. Побывав на ряде намеченных промышленных предприятий и в технологическом институте, он был практически спокоен, почти тих и только глаза, мечущиеся время от времени молнии, говорили, что пропажа документов в Москве его все же гложет. Император ведь, не хухры — мухры. Тот самый, Николай Павлович!
— Батушка, князь Константин Николаевич, — почти с мольбой спросил он у Долгорукого, — нет ли хоть каких-то подвижек в моем деле?
— Дело практически завешено и казенные бумаги в вашем гостиничном номере, — твердо заявил князь Долгорукий к огромному облегчению Канкрина и к не меньшему удивлению коллег полицейских, ничего не знающих о деятельности своего начальника, — остается только пустяк — небольшой разговор с вами, ваше высокопревосходительство, чтобы прояснить некоторые досадные мелочи. Не для следствия, сугубо для меня. Конечно, неофициально и не для полицейского протокола.
— Да, да, пойдемте, — поспешил практически счастливый министр в свой номер, — разумеется, я отвечу на ваши вопросы. Но перед этим все же гляну на означенные документы. Очень волнуюсь за них!
Ему так не терпелось увидеть, наконец, этот досадный план развития с августейшими пометками и замечаниями, что он даже не спешил к ужину. Хотя после дня беготни и постоянных забот плотный ужин был бы очень нужен. Но дело прежде всего, и ничего тут!