Андрей Резник.
Правозащитник.
Правозащитник!
Зарема!
Теплые карие глаза навсегда врезались в память.
Андрей налил в кружку горячий, только что заваренный Надеждой кофе и хмуро посмотрел за окно, на зеленые улицы города. На детской площадке весело играли дети, рядом присматривали мамы и бабушки – город жил своей размеренной, спокойной жизнью.
— Да твою ж мать, — выругался он, когда случайно дернул рукой и несколько капель пролились на серую футболку.
Надя отвернула бледное лицо от плиты и посмотрела на мужчину.
— Снимай, я постираю, — тихо велела она.
— Да, ладно, — махнул он рукой, открывая ноутбук. – Сам потом постираю. Девочка дома, не будем ее смущать моим голым торсом на кухне. Как она?
— Вчера проплакала весь вечер, — Надя присела за маленький круглый стол. Ее красные глаза явно указывали на то, что плакали женщины вместе. – Андрей…. Что они с ней сделали?
Лицо Резника не выражало ничего, но карие глаза стали колючими от бессильной ненависти. Он ненавидел бессилие, он ненавидел вынужденное ожидание, а сейчас находился и в том и в другом.
Фотографии, присланные его людьми из Махачкалы, пусть не четкие, пусть очень отдаленные были говорящими. Лия стояла у окна дорогой частной клиники и смотрела на улицу. Все правая половина лица – сплошной синяк. В позе – боль.
Зарема, увидев это, забилась в самой настоящей истерике, едва успокоили.
— Это из-за меня… из-за меня…. Они узнали, что она мне помогла бежать…. Из-за меня….
— Нет, — жестко отрезал Резник. – Не из-за тебя. Из-за меня. Каким-то образом Магомедов выяснил, что я сильно интересуюсь им и твоей семьей….. Зарема, ты ни в чем, ни на секунду не виновата.
Девушка продолжала плакать, пока Надя не увела ее в спальню Лии и не уложила спать. Андрей даже представить не мог, что творится в душе матери, которая видела последствия пытки дочери.
Сам он за ночь так и не сомкнул глаз, чувствуя, как внутри рождается единственное желание – убивать. Зажать Магомедова в захвате и душить – медленно, глядя в глаза, наблюдая как жизнь постепенно вытекает из этих подлых глаз. Убивать так, чтобы тот чувствовал боль, которую испытывала маленькая, нежная Лия.
— Андрей? – снова позвала Надя.
— Прости, — он вернулся в реальность. – Я не знаю, Надь. Она жива, но ближе мы подойти не можем— слишком опасно. Помогая Зареме, наш человек засветился и засветил меня. С одной стороны хорошо, теперь Магомедов думает, что меня интересовала Зарема, а не Лия, с другой – охрана около больницы поставлена двойная. Всех засветившихся людей я вынужден отозвать с дела, приехали другие, под видом туристов. Сама понимаешь, снимай они ближе – возникли бы вопросы. Она жива – это главное.