— Няня, ну что ты...
— Правду говорю. Вот помяни моё слово: Иван-то твой как увидит тебя сегодня, так и вовсе с ума сойдёт. А как увидит, так и не отпустит. Так и будет подле тебя ходить, как пёс верный.
— Няня! — я расхохоталась. — Ну какой же пёс?
— А такой. Мужья все такие. Что псы, что соколы — всё одно. Уж я-то знаю. Тридцать лет за своим Добрыней прожила. Царствие ему небесное.
Я слушала её ворчание и чувствовала, как тепло разливается по груди. Дарена вырастила меня с пелёнок, и теперь, когда я стояла на пороге новой жизни, её ворчание казалось мне самой дорогой музыкой.
Волосы заплела в косу, перевила алой лентой, вплела жемчужины и надела сарафан новый. Голубой, с серебряной вышивкой по подолу. Рубаху под ним белую, тонкого льна, с кружевом на рукавах. Пояс кованый, серебряный, с каменьями синими и бусы янтарные.
А как в зеркальце глянула, себя не узнала. Девка как девка. Только глаза серо-зелёные, как у русалки горели ярко и щёки пылали. А улыбка сама на губы просилась.
— Хороша, — выдохнула Дарена. — Ох, хороша. Иван-то твой с ума сойдёт.
— Типун тебе на язык, няня!
— Типун не типун, а правду говорю.
Злата
На дворе уже вовсю шёл пир. Столы вынесли на улицу, накрыли скатертями белыми. Браги да медовухи поставили бочонками. Гуси жареные, пироги с рыбой да с кашей, кисель, блины, студень, окорока копчёные — чего только не было. Народ со всей округи собрался. Родня моя вся пришла. Родня Иванова тоже. Песни пели, в дудки дудели, в бубны били. Девки в хоровод сбились. Парни на кулачки выходили, кто кого переборет. Смех, гомон, радость — всё смешалось в один пёстрый, яркий, живой клубок.
Я сидела подле Ивана на почётном месте. Он руку мою держал под столом тайком. И от этого тайного касания у меня в груди всё пело. Пальцы у него были тёплые, широкие, сильные.
— Нравится тебе? — спросил он тихо, наклонившись к самому уху. — Праздник?
— Очень, — ответила я. — Ты... ты сам как? Не устал с дороги?
— Устал, — признался он. — Но ради такого хоть три дня на коне, хоть верхом до самого Киева.
— Льстец.
— Не льстец. Правду говорю.
Он улыбнулся широко, открыто, и я снова почувствовала, как заливаюсь краской. Как девчонка какая-то, ей-богу, но ничего не могла с собой поделать.
— Злата, — позвал он, — а помнишь, как мы впервые встретились?
Я фыркнула.
— Как не помнить. Ты тогда с коня упал.
— Не упал! — возмутился он. — Я спешился неудачно.
— Прямо в лужу.
— Лужа была глубокая.
— По щиколотку.
— Для меня глубокая! — он засмеялся. — А ты стояла и смотрела и не помогла.
— Я испугалась. Думала, ты убился.