Ольга прекратила писать и лукаво взглянула на меня.

— Значит, не свидание? Просто консультироваться? Иди давай! Лечи шею.

Ладно, дай только разобраться в этом мире, нет ли тут еще каких странностей, а там я уже вернусь и поговорим снова. Я поднялся и взял листок с направлением.

— Как только вылечу, еще увидимся. Пишите письма, мадемуазель, — и выскочил из кабинета.

Боря сидел возле двери на банкетке и о чем-то думал. Сейчас еще нет смартфонов, так что люди находят время, чтобы хоть чуточку ворочать извилинами, а не смотреть тупо видео в смартфоне, как полвека спустя.

— Ну, как дела? — спросил он, подняв на меня взгляд. — Что сказала? Какой приговор?

Я посмотрел на направление и решил, что плевать. Пошло оно все к чертям собачьим. Я не для того угодил в этот мир, чтобы сходу лишать себя шанса заниматься самбо. Поэтому я сложил бумажку пополам, затем еще раз и покачал головой. Шея, кстати, почти не болела.

— Все в порядке. Небольшой ушиб. Можно просто приложить лед.

Боря просиял, толстые губы расплылись в широкой улыбке. Он вскочил и хлопнул меня по плечу. Ох ты, все-таки еще больно.

— Отличные новости, старик! Тогда пошли в зал. Доложим Степанычу, а то он переживает. Посидишь там в сторонке, отдохнешь. А я пока закончу тренировку.

Да, я тоже не отказался бы посмотреть со стороны и убедиться, что я действительно попал по назначению. Поэтому я кивнул и мы отправились обратно в зал. Вернулись через пять минут и по дороге Боря рассказывал, как он рад, что со мной все хорошо.

— А я думал, что случилось что-то непоправимое, — признался он, когда мы шли по широкому коридору. Навстречу из фойе вывернули пятеро хоккеистов с деревянными клюшками для бенди, то есть хоккея с мячом. Рукоятки окрашены в красный цвет, в середине надписи «ЭКСТРА» большими буквами, на сгибе щедро обмотаны черной изолентой. Они прошли мимо нас, улыбаясь и хохоча. — Первая мысль, а что я Ирине Геннадьевне скажу? Как в глаза посмотрю?

Про кого это он? Ах да, точно, это же моя мать. Только сейчас я вспомнил.

Перед глазами встал образ незнакомой высокой женщины, учительницы в средней школе, с высокомерным взглядом аристократки, хотя она дочь самого настоящего рабочего фабрики «Калининшелк». Густые волнистые каштановые кудри, темно-карие неприступные глаза.

Впрочем, это мать на работе и с посторонними людьми такая. Дома она совсем другая, любит шутить и смеяться, когда готовит ужин, напевает разные песни. В последнее время, когда месит тесто, предпочитает мотив «Зачем вы, девушки, красивых любите», за что отец над ней постоянно подшучивает.