– Ну хочешь – спляши! Как ты узнаешь, люб ты ей или не люб, если вы по всему имению друг от друга бегать будете?

Я поднялась и ушла, горя желанием отыскать Настю и выяснить у нее, что она думает насчет Аркашки, но меня перехватила Софья с новой идеей романа – прямо на меня из кабинета выскочил с выпученными глазами Мартын Лукич. Я, вздохнув, приняла от него этот жребий и до утра выслушивала о печальной судьбе глубоко беременной красавицы-боярыни, обвиненной в убийстве мужа. Черт знает, какое событие натолкнуло Софью на эту мысль.

В свое имение я не ездила, свалив рутину на безотказного Мартына Лукича. Я знала, что крестьяне разобрали пепелище, отыскали и передали мне всякое уцелевшее барахло – например, серебряные приборы, которые я велела очистить и позже рассчитывала продать. В барском доме не пережило пожар почти ничего, но я была рада уже тому, что жертва оказалась всего одна, хотя до сих пор не знала, как мать попала в избу и как она умерла.

Я вообще старалась не заговаривать на тему пожара ни с Софьей, ни с сестрой. Княгиня щадила мои, как она считала, дочерние чувства, Наденька – наоборот, но она чуть что начинала рыдать, и я каждый раз откладывала разговор, понимая, что у меня все равно нет никаких доказательств, чтобы выбить признание.

Утром после той ночи, когда Аркашка излил мне душу, а Софья в очередной раз прополоскала мозги своими романами, меня разбудила Матрена. Я всхлипнула, по лучу солнца поняв, что поспать мне удалось часа четыре.

– Не серчайте, барышня, – попросила Матрена, – там господин урядник приехали. А ее сиятельство спят, будить их уж так негоже!

Невыспавшаяся Софья могла испортить настроение всем, начиная с меня и кончая злополучными курами, поэтому я встала, наспех привела себя в порядок и вышла к уряднику, судорожно вспоминая, как его, к чертовой матери, зовут, и думая, что он-то прекрасно знает, кто настоящая хозяйка Соколина.

– Утро доброе, Любовь Платоновна, – учтиво поздоровался он и снял картуз. – Я к вам с новостями.

Я что-то пробормотала в ответ и села, стены от недосыпа отплясывали, в горле стояла тошнота. Матрена живо поставила на столик поднос с завтраком и удалилась, меня замутило от одного взгляда на еду.

– Матушку вашу, Марию Георгиевну, схоронить можно, – обрадовал меня урядник и сел. Тимофей Карлович, точно, Тимофей Карлович Шольц. И лично мне хотелось бы обойтись без участия в похоронных церемониях. – Крестьян опросили, никто о причине пожара не знает. Выбежали, когда уже все занялось, да оно и понятно, деревенский люд встает с солнцем и с солнцем ложится.