Она говорит, пока я одеваюсь. Ничего вокруг нас не происходит, а у меня земля уходит из-под ног. Причём в прямом смысле слова. Будто пропасть между ногами появляется, я ещё немного и в неё полечу.
— Маргарита Петровна, вы чего... — последнее, что помню, перед тем как отключиться.
Прихожу в себя от жуткого запаха под носом. Вместо отрезвляющего эффекта у меня поднимается спазм в желудке. Утренний кофе просится наружу.
— Тошнит, — сообщаю ей, и уже через пару секунд меня выворачивает в поставленную ёмкость возле кушетки. Перед глазами разноцветные блики.
Мне плохо.
Ужасно плохо.
Двенадцать недель. Именно столько прошло с того отпуска, в который мы ездили с мужем.
— Как вы? — помогает подняться мне всё тот же врач. Я смотрю на неё, но будто не вижу. Сквозь.
Женщины, когда слышат такие новости, должны радоваться, а не терять сознание от одного-единственного предложения.
А я отключилась.
Наверное, потому что именно об этом мечтала всю жизнь. И именно этого сейчас боялась больше всего.
— Маргарита Петровна, давайте мы сразу сделаем УЗИ и сдадим анализы, — мягко говорит врач, помогая мне подняться. — Вам станет спокойнее. Нужно убедиться, что с малышом всё хорошо.
С малышом...
Это слово ударяет прямо в сердце. Я все годы брака с Олегом только и мечтала о том, что у нас будет ребёнок. Что буду любить его сильнее всего на свете. Что подарю ту любовь, которой мне в детстве никто не дал.
А сейчас моя мечта разделяет меня пополам. Как я скажу Максиму? Кому нужен чужой ребёнок? Боже, да ему двадцать три. У него ещё столько всего впереди. И воспитание чужого ребёнка в этот список точно не входит.
Я медленно киваю, будто каждое движение требует невероятных усилий.
Ноги становятся ватными, поэтому до соседнего кабинета медсестра буквально ведёт меня под руку. Перед глазами всё ещё плавают разноцветные круги, а в ушах шумит кровь. Кажется, весь мир внезапно стал каким-то далёким и приглушённым. Только одна мысль без конца бьётся в голове.
Двенадцать недель.
Двенадцать...
Господи...
Я ложусь на кушетку с трудом. Мышцы будто атрофировались и не слушаются меня. Врач наносит прохладный гель мне на живот, и от неожиданного холода по коже пробегает дрожь.
Экран загорается.
Я пытаюсь смотреть на него во все глаза, но сначала ничего не понимаю. Просто серый экран. Или же мои глаза просто не способны сейчас что-то видеть. Ведь мозг не воспринимает наружную информацию, потому что внутри меня буря. Я варюсь, варюсь, варюсь...
Доктор несколько секунд молча водит датчиком, внимательно всматриваясь в монитор. А потом её лицо неожиданно светлеет.