Снижаемся, встаём на боевой курс. Проходим над Кенигсбергом. Бомбить его смысла нет. Если только мирное население уничтожать. А крепости ничего не будет. Не те у нас бомбы. Для фортов и казематов они словно для слона малая дробинка. Поэтому спокойно проходим над ними и идём к узкому разрезу в балтийской косе. И над заливом делимся на два потока. Мы с Шидловским и ещё двумя экипажами работаем по звездообразной крепости, наводим страх на защитников, а остальные отворачивают чуть вправо и добивают гавань. И корабли. Насколько это получится…
На боевом! И нас всё-таки обнаружили! Перечеркнули небо перед самолётами ярко светящиеся столбы прожекторов, замельтешили вокруг.
Через открытый настежь бомболюк в кабину врывается слепящий свет, заставляет болезненно вскрикнуть и крепко прищуриться. Через мат в кабине и резкую боль в глазах слышу рёв штурмана:
— Так держать!
И через долгое, долгое мгновение, почти через вечность, звучит спасительное:
— Сброс!
И уходят с держателей бомбы, вздрагивает самолёт, освобождаясь от груза, вспухает вверх. И я не препятствую этому, наоборот добавляю обороты моторам, на автомате, на ощупь. Руки сами делают, что положено, выверенным наработанным движением находят рычаги управления дроссельными заслонками, переводят их в передний сектор. И ухожу, ухожу вверх и в сторону, стараюсь всеми силами вырваться из этого слепящего света. Снова вздрагивает самолёт. А глаза… Глаза пока ничего не видят. Только чувствую текущие по стылым щекам горячие дорожки слёз. И ловлю инстинктивно их языком, слизываю.
Уйти от слепящего света никак не получается, и я, точнее, не я, а что-то внутри меня, то, что сейчас управляет самолётом резко перекладывает штурвал в противоположную сторону, добавляя боковое скольжение педалями, убирает обороты на малый газ и переводит самолёт на снижение. Резко, так, что слышно, как опасно начинает потрескивать фюзеляж, как скрипят натужно его шпангоуты и стрингеры.
И мы выскакиваем из этого слепящего пятна, освобождаемся из цепкой лапы яркого света прожектора. Держу крен, скольжу боком и вниз, ниже и ниже. В глазах крутятся яркие пятна, ничего не вижу. Всё, хватит, пора выравнивать. Обороты вперёд, штурвал на себя и снова крен вправо.
Наконец-то! Среди мельтешения ярких зайчиков проступает передо мной приборная доска, и я чутка убираю крен. Перестарался! Зато ушёл! И только сейчас, когда увидел приборную доску с размытыми пока ещё серыми пятнами приборов, только сейчас услышал ругань и мат в кабине. И дёрнул плечами, пытаясь освободиться от сжимающих их и мешающих пилотированию рук Дудорова.