И именно там, на глубокой эскалаторной ленте, уходящей куда-то в самое чрево столицы, мои казанские камушки под пуховиком внезапно ожили. Церковная верёвочка словно натянулась, будто её кто-то с той стороны взял за концы. Сердолик — мой личный магнит страсти, покупной сувенир, застёжка-пустячок, в которую я сама себя, честное слово, никогда всерьёз не верила — вдруг налился осязаемым, почти обжигающим теплом, нагревая кожу на груди. Не плавно, не постепенно — рывком, как будто в беззвучной комнате кто-то включил невидимую тёплую лампу.
Сердце тут же пропустило удар, а по телу разлился тот самый странный, знакомый жар — с того самого ночного гостя. Я вцепилась в поручень, глядя, как мимо плывут вниз орнаменты люстр, фамильные лица, мозаики, и понимала с холодящей ясностью: это не нервы. Это не духота. Это — сигнал.Наш «уральский радар» сработал под землёй. Мы вошли в зону притяжения.
— Ты чего покраснела? — мама приложила ладонь ко мне ко лбу. — Не продрогла?
— Всё в порядке, — соврала я ровным голосом, у которого шатался фундамент. — Слишком жарко в метро.
Она не поверила наполовину — и, слава богу, не стала докручивать вторую половину.Когда мы наконец поднялись на поверхность, город оглушил нас своей роскошью и сиянием новогодней иллюминации: заснеженные крыши, отлитые в свинец тени, гирлянды над бульварами, у каждого подъезда — своя живая нарядная ёлка, как будто город не спал всю ночь и вот-вот собирался представить нам счёт. Мы вышли к Тверскому бульвару, и я задрала голову, мгновенно узнав массивную угловую башню величественного сталинского «Дома под юбкой» — та самая, из фото в телефоне, из повторяемых в ночи мыслей.
— Ну, привет, Москва, — тихо прошептала я, поправляя шарф. И, наверное, впервые за два года шепнула это не городу, а кому-то ещё.Наша гостиница находилась совсем рядом. Мы свернули в тихий, заснеженный Большой Гнездниковский переулок — узкий, старинный, с изогнутой линией старых фонарей, с побелевшими сугробами на тротуарах, с редкими прохожими в шарфах до носа. Тот самый легендарный переулок, куда, по мнению Булгакова, когда-то свернула с Тверской Маргарита с жёлтыми цветами в руках. Тот самый переулок, где родилась великая история любви, изменившая всё — а теперь, выходит, должна была ещё раз всё изменить, на этот раз — со мной.Этот район дышал статусом. По ту сторону Тверской улицы монументально высилось величественное здание Генеральной прокуратуры РФ — с каменным спокойствием века, с окнами, в которых отражались флаги и снежинки. Выше по Тверской, за бульварами, уходило в небо строгое Главное управление МВД, а с другой стороны квартала, ближе к Большой Никитской, раскинулись корпуса судебных приставов. Мы оказались в самом сердце административной мощи, где каждый переулок просматривался ведомственными окнами высших чинов, где даже голуби, кажется, знали правила прописки. И посреди всей этой мощи — я. Мышка с уральского берега. С чёрными волосами и серо-зелёными глазами, под которые эта мощь ещё не завела штатного расписания.